–Расскажу тебе историю на эту тему. Я был знаком с одной голландкой, серьезной такой дамой, умной, волевой, самостоятельной, вполне обеспеченной. Она занимала важный пост в министерстве иностранных дел. Ей было лет сорок пять и у нее имелся друг, уже под шестьдесят, не то полковник, не то даже целый генерал, не помню точно. Они встречались раз в неделю для неспешного голландского перепихона: ну, знаешь, порнофильмы, секс-игрушки, всякая возня, сопение, взаимное лобзание гениталий, потом, глядь, и что-то получилось. Иногда ходили вместе в театр или в ресторан, все-таки люди образованные, с культурными запросами, платили, конечно, каждый за себя. Так они биографировали лет пять-шесть, и она уже готовилась к надежному браку с соответствующим серьезным контрактом, как вдруг он сообщает ей, что женится на другой! Не может быть! На ком?! На иммигрантке! Простой хохлушке, домработнице, без образования, и даже не сказать чтобы молодой и красивой. Ровесница чиновницы, полы в Голландии мыла, с детьми сидела, за немощными старухами ухаживала. Министерская дама в шоке, в слезах: как же так, Федя?! Не помню, уж, как его звали, пусть будет Федя. Что ты в ней нашел, изменщик коварный? А Федя ей в ответ: она – веселая и добрая. Хохочет, песни поет, обеды мне готовит, целоваться лезет, когда с работы прихожу. Мне, говорит, с ней тепло, а с тобой – нет. Бедная чиновница чуть не свихнулась с горя. Когда я с ней познакомился, она ходила по психологам, восстанавливала душевный баланс.
–Мужчины нередко предпочитают простых женщин сложным,– задумчиво согласилась Анна.
–А мне вот всегда было скучно с малообразованными женщинами, – признался Норов. – Удивляюсь Пушкину, влюбленному в свою жену, не прочитавшую ни одной книги. Руссо жил с какой-то коровницей, да и Гете – со служанкой. Интересно, чего в этом больше: слабости или, наоборот, самодостаточности? Как думаешь?
–Мне кажется, слабости. Умный, уверенный в себе мужчина не женится на глупой женщине. Правда, тут есть существенная разница: жена Пушкина его не любила, а Лиз очень любит Жана-Франсуа, заботится о нем…
–Да, он в этом очень нуждается. А знаешь, в чем они с Клотильдой похожи? Оба хотят, чтобы их любили больше, чем способны любить сами.
–Поэтому они и разошлись?
–Наверное. Но, между прочим, Лиз с Клотильдой не такие уж разные. Обе сильнее характером, чем Жан-Франсуа. У французов вообще это довольно часто встречается.
–Что женщины – сильнее мужчин?
Норов кивнул.
–Ты обращала внимание на их походку?
–На женскую или на мужскую?
–И у тех, и других.
–Честно говоря, нет. А что в ней интересного?
–Многие женщины во Франции ходят решительно, выворачивая наружу носки, наступая с пяток, это вообще-то всегда считалось мужской поступью. А мужчины, наоборот, часто косолапят, подгибают носки, и даже колени при ходьбе держат внутрь, как девочки, будто стесняются себя. Французские женщины агрессивнее мужчин. Если ты здороваешься с незнакомой парой на улице, будь уверена, что мужчина вежливо ответит, тогда как женщина может лишь посмотреть с вызовом и промолчать.
–Как любопытно. Получается, они не удовлетворены своей жизнью?
–Говорю тебе: госпожа Бовари!
* * *
Лиза уезжала в начале июня. Ее семья, вместе с несколькими другими еврейскими семьями сначала поездом направлялась в Москву, а оттуда – самолетом в Израиль.
Последние недели прошли в отчаянии и горячке, они были особенно несчастливыми. Норов то дулся на Лизу, изводил ее упреками или обиженным молчанием, то вдруг, придя в себя, со стыдом просил прощения за то, что так ее мучает. Лиза почернела и исхудала, ее большие веки потемнели, а черные глаза лихорадочно блестели. Норов и сам весь извелся; не спал ночами, сделался раздражительным, вспыхивал по пустякам. Оба были, как больные. С матерью он не разговаривал, с друзьями почти не виделся, ему было ни до кого и ни до чего, кроме Лизы. Лиза уезжала! Лиза!
Всю ночь перед отъездом они провели на улице, не в силах расстаться, провожая друг друга до дома. Они поминутно останавливались, обнимались, целовали друг другу руки, обещали писать часто, каждый день, скоро увидеться и уже не расставаться. Лиза плакала, у Норова разрывалось сердце, и тоже стояли слезы на глазах.
Поезд уходил в десять утра с минутами, они условились, что Норов приедет в девять, и они еще полтора часа проведут вместе. Ехать до вокзала было около получаса, Норов, так и не сомкнувший глаз, воспаленный многодневной бессонницей, с трудом соображавший, начал собираться, когда еще не было восьми, и вдруг тяжелая, как грозовая туча, обида накатила на него.