Боль в разбитом теле не покидала ни на минуту, особенно мучительной она становилась ночью. Единственным средством, выдаваемым в больнице, была таблетка анальгина, но и ее нужно было выпрашивать у медсестер. Норов не спал ночами; он лежал на спине, стиснув зубы, чтобы не стонать. Глаза он старался не закрывать, иначе наступала темнота, в которой вспыхивали красные точки, и ему казалось, что огромные черные кубы с острыми углами стремительно валятся на него со всех сторон. Он терпел, сколько мог, а когда становилось совсем невмоготу, сползал с каталки, хромая, делал несколько неверных шагов назад и вперед. Так он провел все выходные и понедельник.
Во вторник к нему примчалась сестра,– она узнала о том, что он попал в больницу от кого-то из знакомых врачей. К тому времени она уже закончила институт и проходила ординатуру. Катя была невысокой, большеглазой очень симпатичной девушкой, с длинными темными волосами. В отличие от Норова, она была склонна к полноте; ямочки на щеках придавали ее милому, почти красивому лицу нечто детское, трогательное. Увидев его на каталке, в гипсе с черными полукружьями синяков вокруг глаз, она расплакалась.
–Господи, Паша, что же ты с собой делаешь?! – восклицала она.– Ты же мог разбиться насмерть!
–Бесполезно! – мрачно ответил Норов.– Слишком много у меня долгов.
Сестра сама осмотрела его, потом отправилась к лечащему врачу и долго с ним совещалась.
–Что тебе принести? – спросила она уходя.
–Одежду, – сказал Норов.– Моя вся грязная и изорванная. И портвейн. Но можно и спирт, тебе, наверное, спирт легче достать.
–Надеюсь, это шутка,– холодно парировала Катя.
–Ты сейчас похожа на маму,– недовольно буркнул Норов.
–А ты – на папу!
–Можно подумать, ты его видела!
–Нет, но ничего хорошего я о нем от мамы не слышала.
На следующий день рано утром она явилась со своим молодым человеком, тоже врачом, который тащил собранный ею для Норова чемодан с чистым бельем, книгами, продуктами и прочими вещами, необходимыми в больнице. Катя и ее парень сумели договориться, чтобы Норова перевели в палату на шесть человек,– по больничным меркам это было совсем неплохо. Кроме того, по их просьбе, ему стали колоть обезболивающее, и он смог наконец заснуть.
Трое суток, проведенные в боли и бессоннице, однако, вышибли похмелье, которое обычно протекало у него так тяжело, что он, еще пьяный, ждал его приближения, прислушиваясь к симптомам. Впервые за последние месяцы он мог трезво о чем-то размышлять.
Еще полгода назад, Кит, у тебя была Лиза, университет, дом и будущее. Тебя хвалили преподаватели, впереди маячила аспирантура. И вот ты, уже бездомный спивающийся бродяга, переломанный и разбитый, никому не нужный, валяешься на больничной койке. Поразительно, как мало времени тебе понадобилось, чтобы дойти до самого дна! Да, я способный. У тебя нет чувства меры, ты не умеешь останавливаться. Я уже слышал это от мамы, скажи мне что-нибудь новое. Это ты мне скажи: что ты намерен делать дальше? Безразлично, лишь бы не вспоминать, воспоминания невыносимы! Значит, опять пить? Только не это! Я уже просто не могу так дальше! Уж лучше сдохнуть! Ну так сдохни, Кит. Господи, Лиза!..
* * *
Пока Норов возился в бюро, сверху время от времени доносился короткий быстрый стук каблуков, затем все стихало. Это Клотильда металась по спальне, собирая вещи. Норов поднялся к ней.
–Тук-тук,– сказал он, входя.– Тебе помочь?
Спальня была небольшой, но продуманной и удобной, со встроенным гардеробом и примыкавшей к ней ванной комнатой, – и тут чувствовалась английская домовитость. Над солидной широкой кроватью к потолку крепился вентилятор с большими лопастями, – никаких кондиционеров в английском доме.
Постельного белья на кровати не было, – она была накрыта пледом, и подушки лежали без наволочек. Нижние ящики комода были выдвинуты и зияли пустотой. Клотильда сидела на корточках возле постели, что-то перекладывая из чемодана на полу в привезенную с собой большую сумку. Узкая юбка высоко задралась, открывая стройные ноги в черных колготках.
–Красиво,– сказал Норов.
Она подняла голову, поймала его взгляд, чуть смущенно улыбнулась и одернула юбку.
–Заканчиваю,– деловито сообщила она.– Я хранила свои вещи в этом чемодане, под кроватью, чтобы их не обнаружил месье, который присматривает за домом, вернее, его жена, она тут изредка убирает. Во всяком случае, считается, что она это делает, хотя следов ее усилий я как-то не наблюдала; сама тут прибиралась после каждого нашего визита. Под кровать она вообще не заглядывает, пыль тут просто вековая. Я складывала все, что нам нужно, в чемодан, а потом опять доставала. Кое-какую мелочь я держала в ящиках, она не обращала на нее внимания.
–Находчиво,– похвалил Норов.
–О, я бываю порой очень сообразительной!