–Ну вот еще! – фыркнул тренер.– Мне только по трассе на чужих «крузаках» гонять не хватало.
–А че тащиться, как черепаха? – не унимался Толян.– Хоть топните!
Тренер чуть прибавил газу.
–Да топните, топните! – уговаривал Толян.
Тренер вдавил педаль смелее. Мотор зарычал, автомобиль ускорился.
–Есть моща! – удовлетворенно заметил Толян.
Тренер закончил круг и вернул машину ко входу в зал.
–Путевая тачка, че тут скажешь!– заключил он, возвращая Норову ключи.
–Нравится?
–Нравится, а толку? – У Вась-Вася как будто слегка испортилось настроение.
–Ключи себе оставьте,– сказал Норов.
–Зачем?
–Это – ваша машина.
–Че значит, моя? Моя – в гараже.
–Сегодня позвоните Фоке, его ребята подъедут, оформят вам все документы. С ним я уже рассчитался. Мой вам подарок.
На мгновенье в салоне воцарилась тишина.
–Бать! – ахнул сзади через секунду Толян. – Ну ты, бля, и отчебучил!
Вась-Вась молчал. Застыв на сиденье, он оторопело таращился на Норова.
–Готов! – весело прокомментировал с заднего сиденья Толян.– Открывай счет!
* * *
Из газеты Норов уволился, несмотря на уговоры редактора. Все оставшиеся деньги он положил в банковскую ячейку и, никого не предупредив, уехал за Волгу, в далекий мужской Иоанно-Предтеченский монастырь, по сути, небольшой скит, строившийся в лесу, на границе области, о котором в прошлом году он делал репортаж для газеты. Ему необходимо было побыть одному без знакомых, вне привычной среды, осознать, что произошло. Между ним и его прошлым пролегла пропасть разрушительных впечатлений. Он вернулся из поездки другим человеком; он хотел понять, каким именно.
Монастырь располагался на пятнадцати гектарах лесной земли, которую глава района, прожженный жулик, на склоне лет вдруг уверовавший в Бога, отписал Епархии за ненадобностью. В середине скита располагалась небольшая, но довольно высокая деревянная церковь, а вокруг нее – несколько построек. Монахи обитали в приземистой деревянной избе, напоминавшей барак, разделенной на клетушки – кельи. Их было четверо и два послушника. Тут же жили и настоятель, и разнорабочий Серега – на монастырском языке, «трудник», – изношенный полусумасшедший алкоголик, под шестьдесят лет. И церковь, и обитель были построены совсем недавно, в основном, руками самих монахов и жителей местной деревушки.
Игуменом был отец Симеон, высокий, поджарый, черноволосый сильный мужчина лет под пятьдесят, с лицом довольно красивым, но жестким и властным, с горящими глазами. В прошлом он был офицером спецназа, воевал в горячих точках, имел боевые награды; после демобилизации постригся и, получив благословение Саратовского владыки, четыре года назад уехал в глушь – основывать монастырь. Как и многие люди его склада, поздно уверовавшие, он придерживался буквы Писания до фанатизма и насаждал в монастыре крайнюю аскезу. Монахи называли его «батюшка», хотя некоторые из них были старше его годами.
В монастыре не было ни света, ни водопровода, ни прочих благ цивилизации; деревянная уборная стояла на заднем дворе. Топить печь позволялось лишь в лютые холода, да и то чуть-чуть, не до тепла; у входной двери в избе лежал снег, окна изнутри оставались в толстой наледи. Устав был строгим: поднимались в 5.30 утра, а без четверти шесть уже начиналась всенощная, переходившая в литургию. Литургия завершалась в 9.30, затем был чай, короткий отдых, и все приступали к послушаниям, то есть к работе. В час следовала общая трапеза, затем вновь послушания, и лишь в 16.00, за час до вечерни позволялся отдых. После обязательной ежедневной заупокойной литии следовала вечерняя трапеза.
После ужина братия вновь возвращалась в храм для совершения повечерия, на котором пелся канон Богородице и читался акафист Божьей Матери. Повечерие заканчивалось в 19.15, и потом час монахам отводился на личные дела. Общение между собой не поощрялось, книг, кроме церковных, не имелось, покидать пределы обители без благословения настоятеля запрещалось.
На литургию, которую местные старухи упорно именовали «обедней», приходили жители из двух окрестных деревень; своей церкви в районе не было. Отец Симеон придумал вдоль стен храма устроить стасидии – подобия стульев с откидывающимися сиденьями и высокими ручками, на которые можно опираться во время службы. Сиденья в стасидиях, правда, никогда не опускались, отец Симеон этого не разрешал; монахи и миряне в них стояли, но это позволяло избежать скученности в тесном помещении даже во время праздников, когда народу набиралось достаточно.
Питание в скиту было скудным, невкусным, – по большей части, постным, – отец Симеон держал братию впроголодь. Продукты поставляли жители из деревушки, расположенной в трех километрах, за это им платили, хотя кое-что они приносили и бесплатно. Обед и ужин готовили сами по очереди, вернее, по назначанию отца Семеона; не все умели кухарить, и порой еда получалась совершенно несъедобной. Хлеб нарочно давался только черствый. Ужин состоял из тех же блюд, что и обед, но его накрывали холодным.