На сон отводилось 5 с половиной часов, спали в одежде, – отец Симеон учил, что монах всегда должен быть готов встать к молитве. Зимой накрывались еще и телогрейками, чтоб не замерзнуть. Кроватей не было ни у кого, лишь жесткие деревянные лежаки, сколоченные из оструганных досок, без подушек, впрочем, подкладывать под голову одежду не возбранялось.
* * *
Норов приехал в конце ноября, к первым морозам. Он тоже стал «трудником» и поселился в тесной келье с низким потолком вместе с Серегой. На стенах висели бумажные иконы и молитвы, среди них центральное место занимала, конечно же, «Неупиваемая чаша» – любимая Серегина. Серега храпел во сне и крепко вонял. Впрочем, неприятно пахли все монахи; гигиена в монастыре считалась делом предосудительным, – монахи умывались, но в баню не ходили. Отец Симеон ссылался на пример Антония Великого, который жил в пещере, питался хлебом и солью, а умывался слезами. Слушая его, монахи умилялись, согласно кивали и крестились, а Норов опасался, что у него заведутся вши.
Монахи были разного возраста: от сорока трех лет до шестидесяти семи; образованных среди них не было, умных – тоже, но друг к другу они относились довольно доброжелательно, с готовностью помочь. У некоторых в миру остались семьи. Свою историю никто из них рассказывать не спешил, да Норов и не спрашивал.
Монастырь существовал и строился за счет пожертвований. О праведности отца Симеона в области уже ходила слава, особенно после Норовского репортажа, и привлеченные ею, сюда наведывались богатые бизнесмены, некоторые привозили сыновей. Они останавливались в отдельной гостевой избе, где их кормили отдельно; жили по паре дней и уезжали, нередко оставив приличные суммы. Разговаривать с паломниками монахам запрещалось. Встречать их и беседовать с ними, было прерогативой отца Симеона.
У отца Симеона были большие планы относительно развития монастыря: все деревянные постройки он собирался заменить каменными, и уже вел переговоры со строителями, чтобы начать этим летом. В его намерения входило также обзаведение собственным хозяйством. Норов тоже привез с собой 5 тысяч долларов, которые отдал игумену.
Работы в монастыре было невпроворот, начиная от черновой: расчистки снега, заготовки дров, и заканчивая строительством, которое в монастыре не прекращалось. Кто-то из благодетелей подарил токарный станок; один из монахов, отец Василий, был в прошлой жизни отменным токарем. По благословению отца Симеона, он оборудовал токарную мастерскую и изготавливал церковную утварь.
Предполагалось, что трудники работают больше монахов, а молятся меньше; на деле же Серега со своими заданиями не справлялся, и его работу приходилось выполнять Норову. В дополнение к ежедневным обязанностям отец Симеон порой посылал Норова в деревню, помочь бабе Зое, одинокой восьмидесятитрехлетней старухе, очень религиозной. Несмотря на почтенный возраст, она держала корову, козу и кур. Норов чистил ей снег, колол дрова, убирал за скотиной, таскал из колодца воду. Старуха за это нагружала его в обратный путь продуктами со своего огорода: картошкой, соленьями, яйцами,– если отец Симеон дозволял.
Главным правилом скита было безоговорочное повиновение игумену. Что бы ни приказывал отец Семеон, его распоряжение требовалось выполнить в точности и без всяких возражений. Норову нередко казалось, что игумен нарочно дает братьям слишком трудные послушания и наказывает их без всяких оснований. В первое время чувство справедливости в нем оскорблялось, он едва сдерживался, чтобы не заспорить. Ясность в этот вопрос внес отец Никодим, самый старый из монахов, побывавший насельником в разных скитах. «Это он нас смиряет»,– беззлобно пояснил он Норову.– «Нам же, грешным, во благо».
* * *
Жизнь в монастыре давалась Норову очень тяжело: он не досыпал, не доедал, исхудал, вечно мерз, так что у него не попадал зуб на зуб; выматывался на работе. Непривычный к деревенскому труду, он то и дело ранился, резался, сажал себе занозы, сдирал в кровь руки. Он отморозил себе пальцы на руках и ногах, но здесь на это не обращали внимания; у всех конечности были отморожены; лекарств в скиту не держали; болезни служили к умерщвлению плоти. Норову беспрерывно хотелось все бросить и уехать, но он заставлял себя остаться. Монастырские правила не распространялись на трудников в полной мере; отец Симеон делал для них послабление, но Норов наказывал себя; наказывал за то, что не испытывал чувства вины.
В ту ночь они с Даудом убили трех человек, двое из которых были безоружны. Это было смертным грехом, может быть, неискупаемым. Всю чудовищность того, что они натворили, он понимал, но вины почему-то не чувствовал. Воскрешая в памяти те события, он испытывал отвращение, боль, подавленность – но не вину. Это представлялось ему неправильным, преступным, даже порочным.