Норов не ответил. Лица подростков, толпившихся вокруг, были испуганными. Никто не ожидал от Норова такой вспышки.
* * *
Бродил Норов дважды в день: утром и после обеда. Вечерние прогулки были длиннее утренних,– километров по десять-двенадцать; для них он выбирал другой маршрут и слушал уже не классическую музыку, а аудиокниги. Таким образом, в день он проходил не меньше двадцати километров, и примерно полтора часа тратил на тренировки.
Художественную литературу Норов давно уже не читал; его большая электронная библиотека состояла из книг по искусству, музыке, философии, теологии, психологии, но больше всего – по всеобщей истории. Однако, аудиоверсий интересующих его работ на русском языке практически не существовало. На английском, разумеется, было гораздо больше, но, хотя он свободно читал и говорил по-английски, на слух улавливал далеко не все, и это его раздражало.
Он несколько лет упорно искал возможности соединения прогулок с чтением, пока, наконец, почти случайно, не наткнулся на сайт одной библиотеки для слепых, где какой-то умелец разработал программу озвучивания книг электронными голосами. Плата за это взималась символическая.
Электронные голоса резали слух, сплошь и рядом неправильно ставили ударения, безбожно перевирали имена, особенно иностранные; стихи, если они встречались, превращали в неразличимую кашу, но других вариантов не было, и постепенно Норов привык.
Однако сегодня ему было не до книг. Он начал было «Закат Европы» Шпенглера, но тут же потерял мысль и переключил смартфон на музыку. Но и музыку он едва слышал. Он думал об Анне. Она волнует тебя, Кит, да? О, да, очень!.. Это забавно. Помнишь, как к постели с ней ты готовился, как к бою? Еще бы, конечно, помню, но с тех пор она очень переменилась. В чем, Кит? Стала старше и поправилась? С каких пор тебе начали нравиться возрастные женщины? Сам не знаю… но эти легкие, грустные морщинки в уголках ее круглых глаз, в них – пережитое страдание, они трогают меня, наполняют нежностью к ней. Любому человеку глубину придает только пережитое страдание… У нее чудные губы. А какое тело, Кит? Полные длинные ноги, плавные бедра, мягкий живот… Все, как ты любишь. А плечи! Какие роскошные плечи! Сколько ей лет, Кит? Тридцать восемь? Сорок? Какая разница, сколько? Она стала редкой красавицей, она не была такой в двадцать пять. Тебе не нравятся спортивные животы у женщин, Кит? Не очень, даже в зале стараюсь на них не смотреть. Во-первых, они выглядят совсем не женственно, а во-вторых, женщина, которая так старается ради собственного живота, не умеет отдаваться. Она может быть в постели агрессивной, но не беззаветной. В женщине я все-таки больше всего люблю женственность.
А может быть, все дело в том, что у тебя давно не было женщин? Ну нет, меня же волнуют не все женщины подряд, а только она. Пикантно, Кит. И как же ты намерен поступить? Я намерен… не поступать никак. Что значит, «никак»? Я постараюсь, чтобы между нами ничего не случилось. Но почему, Кит?! Она же сама прилетела к тебе! Она любит тебя, а ты ее! Вы вдвоем, во Франции, что может быть романтичнее? Неужели ты действительно собираешься отказаться от того, что может стать одним из самых ярких твоих переживаний? Яркие переживания ломают нашу жизнь, я не хочу вновь причинять ей боль. Ни ей, ни себе. Я устал чувствовать себя виноватым. Я дорожу своим покоем. Но если она сама этого хочет, Кит! И что из этого? Однажды я пошел на поводу ее желаний, ничего хорошего не получилось. Ты оказываешься от своего счастья, Кит! От своего и ее счастья. Я отказываюсь от горя, ее и своего.
* * *
Зазвонил телефон, высветилось имя Брыкина. Норов поморщился. В России он несомненно пропустил бы звонок, но здесь он почему-то чувствовал себя обязанным помочь соотечественнику, несмотря на то, что приятных чувств Брыкин в нем не вызывал. Брыкин был вне себя.
–Паш, ну че?! Прав ты был, насчет этого козла! Кинул меня, гад! И как я прохлопал? Сука! Надо было все проверить, а я повелся! Думал, он нормальный, а он – пидарас законченный! Урод!
Последовала длинная тирада, состоявшая по преимуществу из непечатных слов и выражений.
–Паниссо действительно стоит гораздо дешевле, чем он тебе продает?
–Считай, вдвое! За лям его в прошлом году отдавали, даже меньше! Мой айтишник все концы раскопал, прям скриншот мне прислал, копию объявления. У меня теперь – вся картина, как на ладони. Вот подлюка, бля! Маркиз долбанный! И еще прячется, сука! Названиваю ему, а он трубку не берет! Я его размажу! Он не с тем парнем связался! Он думает, я ему – кто? Лягушатник что ли какой-нибудь? Лох сладкий? Я его, пидараса, на тряпки порву, из одного маркиза семь этих… баронов заделаю!
Брыкин опять перешел на нецензурную лексику.
–Погодь! – прерываясь, воскликнул он, хотя Норов все это время молча шагал, терпеливо его выслушивая.– Кажись, Лялька вон до него дозвонилась. Я тебе потом перезвоню, давай Паш!
Перезвонил он минут через пятнадцать, Норов уже свернул к дому.