Ожидал начала и Чжао Цзя. Он надеялся, что надзирающий чиновник быстро отдаст приказ, что он скоро выполнит свою работу и что тут же вернется домой. Стоя перед шестью благородными мужами и глядя в их выразительные лица, он не знал, куда деваться. Толстый слой петушиной крови лежал на лице плотной маской, но в душе оставалась напряженность, чуть ли не стыд, будто он остался перед толпой совсем голый. Куда-то делась решительность, выработанная за долгие годы казней, исчезло безразличие, все было как в первый раз. Обычно стоило одеться в красное, нанести на лицо кровь, как сердце охладевало, словно черный камень на дне глубокого пруда. Чжао Цзя смутно казалось, что во время казни душа его безмятежно спит в самой холодной, в самой глубокой каменной расщелине, а приговор исполняет не знающая ни тепла, ни чувств машина убийства. Поэтому после окончания казни, умыв лицо, он совсем не чувствовал, что только что убил человека, все ощущалось смутно, как в полусне. Но сегодня ему казалось, что накрепко засохшая маска из петушиной крови кусок за куском отваливается, словно размытая дождями штукатурка. Душа, прятавшаяся в каменной расщелине, зашевелилась. Самые разные чувства – сочувствие, ужас, смущение – крохотными ручейками просачивались из внутренней расщелины. Он знал, что выдающемуся палачу во время торжественной казни нельзя проявлять чувства. Если безразличие тоже считать за чувство, то лишь оно и могло быть его единственным чувством во время исполнения наказаний. Любые другие проявления чувств могли испортить его репутацию. Чжао Цзя не смел смотреть в глаза шести благородным мужам, особенно не смел он встречаться глазами с бывшим управляющим в министерстве наказаний, сановником Лю Гуанди, с которым он установил особенно искренние дружеские отношения. Стоило взглянуть в горящие гневом глаза сановника Лю, как на никогда не взмокавших руках тут же выступал холодный пот. Чжао Цзя поднял глаза к небу, и в них зарябили крылья беспрестанно кружившей стаи белых голубей. Сидевший внизу эшафота главный инспектор казни сановник Ган И[112], прищурившись, глянул на солнце, потом покосился на шестерку благородных мужей на эшафоте и дрожащим голосом прокричал:
– Время наступило провинившимся чиновникам благодарить государя за милость.
Чжао Цзя будто самого помиловали, он резко повернулся и принял из рук помощника тяжелый меч «Главнокомандующий», который предназначался для казни высших чиновников четвертого класса и выше. Ради глубокоуважаемого сановника Лю он самолично всю ночь точил этот меч до невероятной остроты, им чуть ли не волосок можно было рассечь. Полой одежды он насухо вытер влажные руки и правой рукой сжал рукоятку меча так, чтобы лезвие легло на предплечье и поперек груди.
Кто-то из шести благородных мужей всхлипывал, кто-то вздыхал.
Чжао Цзя вежливо поторопил:
– Прошу господ сановников занять свои места.
Тань Сытун громко воззвал:
Договорив, Тань яростно закашлялся, лицо стало как золотистая фольга, глаза налились кровью. Он первым опустился на колени, опираясь двумя руками о землю и вытянув шею. Свободно висящая коса соскользнула с затылка и свесилась до земли.
Линь, оба Яна и Кан опустились на колени вслед за Тань Сытуном и обессиленно растянулись на земле. Линь Сюй всхлипывал, как обиженная маленькая девочка. Кан Гуанжэнь плакал в голос, колотя ладонями по эшафоту. Ян Шэньсю, опираясь руками, глядел во все стороны, и никто не знал, кого он хотел высмотреть. Один Лю Гуанди стоял с высоко поднятой головой, не желая опускаться на колени. Глядя на его кожаные сапоги, Чжао Цзя нерешительно поторопил:
– Почтенный… займите свое место…
Бешено вращая округлившимися глазами, Лю Гуанди уставился на Ган И, инспектора казни, сидевшего под эшафотом, и скрипучим голосом вопросил:
– Почему не допрашивают, а сразу казнят?!
Ган И не посмел взглянуть Лю Гуанди в глаза и поспешно отвернул пухлое смуглое лицо в сторону.
– Почему не допрашивают, а сразу казнят? Есть в этом государстве законы или нет? – снова вопросил Лю Гуанди.
– Я уполномочен лишь проконтролировать приведение приговора в исполнение, ни о чем другом не ведаю, прошу брата Пэйцуня войти в мое положение… – пролепетал сконфуженный Ган И.
Ли Жуй, стоявший на коленях рядом с Лю Гуанди, потянул его за одежду:
– Пэйцунь, Пэйцунь, раз такое дело, о чем тут говорить! Вставай на колени, подчиняйся указу!
– Эх, Великая Цинская династия! – Лю Гуанди выдохнул, расправил смятую одежду и опустился на колени на эшафот. Стоящий под эшафотом рядом с главным инспектором казни чиновник громко провозгласил:
– Благодарите ее величество Старую Будду за великую милость!
