Подняв голову Лю, Чжао Цзя, как заведено, показал ее стоявшим под эшафотом зрителям. Кто-то выражал шумное одобрение, кто-то плакал. Лю Пу без сознания лежал на земле. Чжао Цзя заметил, что глаза сановника Лю были широко открыты, брови были сведены, зубы были сдвинуты в сторону и клацали. Чжао Цзя был уверен, что голова Лю продолжает жить, а его глаза, конечно же, еще видели палача. Правая рука, которой он держал голову, болезненно застыла. Коса, за которую он держал голову, была как скользкий угорь, трепыхалась и норовила выскользнуть из мокрой от пота и крови руки. Чжао Цзя заметил выкатившиеся из глаз чиновника слезинки, которые постепенно темнели, словно заливаемые водой угли.
Чжао Цзя опустил голову Лю Гуанди. Выражение мертвого лица было безмятежным, и палач в душе немало успокоился. «Сановник Лю, – сказал он про себя, – работу свою я выполнил довольно аккуратно, не мучил вас, почтенного. Не зря мы с вами познакомились». Потом с помощью подмастерья Чжао Цзя, так же ловко орудуя мечом, обезглавил Таня, Линя, обоих Янов и Кана. Своей превосходной техникой он проявил уважение ко всем шести благородным мужам.
После этой потрясающей казни в столице среди простого народа было много пересудов. Обсуждали в основном два момента: потрясающую технику Чжао Цзя и необычное поведение шести благородных перед лицом смерти. Говорили, что из глаз отрубленной головы Лю Гуанди текли слезы, а изо рта слышалось громкое слово: «Государь». А отделенная от тела голова Тань Сытуна будто бы успела продекламировать какие-то красивые строфы…
Эта наполовину верная, наполовину придуманная молва принесла Чжао Цзя огромную славу. Впервые древнее и презренное ремесло палача попало в поле зрения людей и его высоко оценили. Неслышно, как ветерок, эта народная молва проникла и в императорский дворец и достигла ушей императрицы Цыси. Эта свалившаяся на Чжао Цзя невероятная слава предопределила весь его дальнейший жизненный путь.
Рано утром группа высших офицеров правого крыла императорской гвардии из поселка Сяочжань под Тяньцзинем прибыла вместе с военным оркестром и батальоном кавалерии к небольшой пристани на северном берегу реки Хайхэ для встречи товарища военного министра и юридического комиссара провинции Чжили[113], его превосходительства Юань Шикая из Пекина. Тот ездил в столицу с пожеланиями долголетия и подарками для возобновлявшей свое действенное правление вдовствующей императрицы Цыси.
Среди прибывших на встречу были советник начальника управления по военным делам Сюй Шичан, впоследствии – президент Китайской республики[114], старший инспектор управления по военным делам Фэн Гочжан, впоследствии – президент Республики, офицер среднего звена Чжан Сюнь, впоследствии – генерал-инспектор района Янцзы и «маршал с косой», выступивший за реставрацию Китайской империи во главе с Пу И[115], командир второго пехотного батальона Дуань Чжигуй, впоследствии – министр сухопутных сил Республики, командир третьего дивизиона артиллерии Дуань Цижуй, впоследствии – премьер-министр и президент Республики, командир третьего пехотного батальона Сюй Банцзе, впоследствии – глава администрации президента Республики, заместитель командира третьего пехотного батальона Ван Шичжэнь, впоследствии – премьер Республики… В то время это были амбициозные молодые офицеры, они и в самых смелых мечтах представить себе не могли, что через пару десятков лет в их руках может оказаться судьба Китая.
В рядах встречающих один человек по знаниям превосходил всех в правом крыле императорской гвардии. Это был Цянь Сюнфэй, командир отряда конной охраны Юань Шикая. Его одним из первых послали учиться в Японию, где он закончил офицерскую школу. Высокий и стройный, густые брови вразлет, большие глаза, ровные белоснежные зубы. Он не курил, не пил, не играл в азартные игры, не таскался по проституткам, был строгим и дисциплинированным. Юань Шикай очень ценил его как за внимание к людям, так и за прекрасную стрельбу. В тот день Цянь восседал на белоснежном коне, форма его была отглажена, сапоги – начищены, на ремне из бычьей кожи висели два золотистых пистолета. За ним крыльями ласточки расходились шестьдесят боевых скакунов. Охранники, восседавшие на них, все были отборные молодцы, грудь вперед, живот поджат. За плечами у всех были скорострельные тринадцатизарядные винтовки немецкого производства. По сторонам они не глядели, напуская на себя вид немного деланый, но все же внушительный.
