Они решили, что он прыгнул в реку, чтобы покончить жизнь самоубийством, торопливо выбежали на берег и собирались броситься в воду спасать его, но увидели, что голова начальника уже показалась над водой. Шел четвертый по лунному календарю месяц, было еще холодно, от синеватой воды в реке веяло стужей. Уездный скинул одежду, оставив ее отмокать, потом снял и шапку, чтобы отмыть.
Завершив омовение, измученный уездный с помощью свиты выбрался на берег. Он весь дрожал и корчился от холода. Накинув куртку Чуньшэна и натянув штаны Лю Пу, он забрался в паланкин. Чуньшэн положил одежду уездного на верх паланкина. Шапку начальника Лю Пу повесил на шест, носильщики спешно подняли паланкин, уездное воинство потянулось следом, так они и вернулись в уездный город. Сидя в паланкине, уездный подумал: «Проклятье, на злодея какого-то в театре похож!»
То, что немцы арестовали Сунь Мэйнян и посадили ее в тюрьму, на самом деле уездный придумал спонтанно или в душе предвидел как возможное действие немцев, если Сунь Бин будет и дальше удерживать заложников. Цянь Дин с несколькими приближенными прибыл на встречу с генерал-губернатором Цзяоао Клодтом, который тоже был в сопровождении некоторого числа людей, в условленном месте на севере города у моста через реку Саньли. Клодту уездный ничего не сказал об обмене заложниками, сообщил лишь, что Сунь Бин образумился и согласился на передачу. Услышав это, Клодт очень обрадовался и через переводчика сообщил уездному, что если заложники будут успешно возвращены, то он лично будет ходатайствовать перед его превосходительством Юанем о награждении уездного. Цянь Дин горько усмехнулся и в душе оставался как на иголках. Накануне Сунь Бин выражался крайне неопределенно, и уездный подозревал, что это не предвещало трем немцам ничего хорошего. Цянь Дин доверился судьбе, поэтому ничего не сказал про Сунь Мэйнян никому, в том числе Чуньшэну и Лю Пу, а лишь велел им приготовить небольшой паланкин с парой носильщиков и положить в него большой валун.
Солнце уже стояло высоко. Клодт забеспокоился, то и дело поглядывал на карманные часы и через переводчика наседал на уездного, мол, не выкинет ли Сунь Бин какой фортель. Уездный ограничивался туманными выражениями, уходя от прямого ответа. Он весь горел от нетерпения, но вид делал непринужденный и беззаботный, даже обратился к переводчику с острым подбородком:
– А спроси-ка ты, любезный, у господина Клодта, почему у него глаза зеленые?
Переводчик, запинаясь, не знал, как такое спросить. Уездный расхохотался в ответ.
На одной из прибрежных ив стрекотали две сороки. Черно-белое оперение мелькало в покрытых желтым пухом, как у гусенка, ветвях – ожившая картина. По тропинке на противоположном берегу пара простолюдинов толкала груженые тачки вверх по дамбе. Еще не заехав на мост, они увидели на другом берегу восседающего на рослом скакуне Клодта и уездного, стоящего перед паланкином с четырьмя носильщиками, и поспешно ретировались.
В полдень по немощеной дороге с севера под грохот барабанов и звуки труб показался вооруженный отряд. Клодт торопливо стал всматриваться в даль через бинокль, уездный тоже изо всех сил вглядывался в ту сторону, прикрыв глаза ладонью. Клодт рядом громко воскликнул:
– Сянь, нет никто, посему нету?
