Громкое пение ребенка повеселило уездного, но умиление тут же сменилось проникающим до мозга костей унынием. Цянь Дин вспомнил про немецкие войска на строевых занятиях на плацу Академии Всеобщей добродетели и при взгляде на то, до чего довел Сунь Бин невежественных жителей Масана своими темными делишками, у сановника в сердце зародилось еще более обостренное чувство ответственности, столь необходимое для спасения народа в момент наивысшей угрозы. В душе звонко и клятвенно прозвучало: супруга сказала правильно, при смертельной опасности для страны или для народа я не могу искать смерти, в такое время пытаются покончить с собой только бесстыжие трусы; благородный муж, родившийся в беспокойное время, должен в подражание Цзэн Гофаню не останавливаться ни перед чем, чтобы предотвратить катастрофу и помочь народу в беде. Эх, Сунь Бин, подлец ты этакий, из-за личной вражды хочешь повести тысячи жителей Масана на тяжкие испытания. Мне, хочешь не хочешь, придется поставить тебя на место.
Перед паланкином на гнедой лошади ехал, опустив голову, Сунь Бин и показывал дорогу носильщикам. Волосы на передних ногах его лошади были стерты сбруей, и наружу проглядывала зеленоватая кожа. К тощему костлявому крупу кое-где пристал жидкий желтоватый навоз. Уездный с одного взгляда понял, что эту клячу когда-то запрягали в крестьянскую повозку, а теперь она, бедная, ходила под командующим Юэ! Перед лошадью бежал вприпрыжку молодой парень с лицом, измазанным красным, с гладкой дубинкой в руке, похожей на ручку от мотыги. Позади следовал еще один с виду поосновательнее, с лицом, измазанным черным, тоже с гладкой дубинкой в руке, похожей на ручку от мотыги. Уездный догадался, что эти двое изображали еще двух персонажей из сказаний о Юэ Фэе: перед лошадью – Чжан Бао, другой, за ней – Ван Хэн. Сунь Бин восседал прямо, в одной руке – поводья, другой, рисуясь, самопровозглашенный командующий поднимал над собой жужубовую дубинку. Такая манера ездить верхом, должно быть, подходит, когда под тобой быстроногий скакун, и ты стоишь на пограничной заставе при леденящем свете луны или оказался в чистом поле. Но, к сожалению, думал уездный, скакуна под Сунь Бином не было. Восседал он на самой обыкновенной старой кляче, которую то и дело пробирал понос, а ехал «командир» по узкой улочке, где ветер взметал пыль, где курицы искали в грязи корм и где тощие собаки гоняли друг друга. Следуя за Сунь Бином и его охранниками, носильщики вышли на излучину пересохшей речки в самом центре городка. Глазам уездного предстали несколько сот мужчин в красных повязках и поясах. Они спокойно сидели на ровном ложе русла, как глиняные изваяния. На подмостках перед мужчинами, сооруженных из кучи кирпичей, несколько человек в пестрой одежде во всю глотку медленно и печально распевали арию из оперы
Перед недавно воздвигнутым на берегу навесом из циновок Сунь Бин спешился. Лошадь помотала гривой, словно стряхивая с нее сор, закашлялась, потом выгнула задние ноги и выпустила позади себя целую лужу жидкого помета. Шедший перед лошадью Чжан Бао привязал ее к засохшей старой иве, двигавшийся сзади клячи Ван Хэн принял у Сунь Бина жужубовую дубинку. Сунь Бин посмотрел на паланкин, и на лице у него появилось выражение, которое уездный расценил как заносчиво глупое. Носильщики опустили паланкин и раздернули занавески, уездный вышел. Сунь Бин, выпятив грудь, вошел под навес, Цянь Дин последовал за ним.
