Смерть пахнет сандалом полностью

Приняв решение, я стала выжидать наиболее подходящий момент. Гонг Семерочки Хоу звучал все громче, арии маоцян преисполнялись все большей скорби. Мяукать нищие научились прилежно, орали старательно, один за другим нарочно корчили солдатам чудные рожи. Приблизившись ко мне, они словно пароль какой получили, неожиданно вытащив из-за пазухи кошачьи шкуры, с головой и хвостом, большие и маленькие, большие накинули себе на плечи, а маленькие напялили на голову. Эту внезапную перемену солдаты созерцали, разинув рот. Когда еще я проложу себе дорогу в палаты, если не сейчас? Я бочком проскользнула в промежуток между немецкими солдатами и китайскими гвардейцами и устремилась прямо к главным воротам управы. На миг застывшие от удивления солдаты пришли в себя и устремили мне в грудь штыки. Я набралась решимости. Помру – так помру. Только я собралась броситься на острия штыков, как из процессии метнулись двое дюжих нищих, один схватил меня за руку и потащил назад. Я еще вырывалась, желая броситься на штыки, но сил у меня для этого уже не было. Умереть я не боялась, но где-то в глубине души умирать не хотела. Если не увижусь с Цянь Дином, то не видать мне покоя после смерти. На самом деле выглядела я, как осленок, вознамерившийся спуститься по лестнице. Нищие, галдя кто во что горазд, окружили меня, и не успела я ахнуть, как очутилась в плетеном кресле на бамбуковых шестах. Пока я барахталась, пытаясь спрыгнуть, четверо нищих с криком взвалили шесты себе на плечи. Я взмыла вверх, покачиваясь вместе с креслом над их головами, душа вдруг заныла, а из глаз хлынули нескончаемые слезы. Нищие еще пуще развеселились от того. Снова вовсю загремел гонг их вожака Семерочки Хоу, который еще громче запел:

Сидя в плетеном кресле, я не по своей воле двигалась вместе с нищими на восток, и ворота управы остались позади. Процессия свернула с главной улицы, прошла пару десятков шагов, и моим глазам предстал Храм Матушки-Чадоподательницы с заросшей щетинником крышей. Нищие вдруг прекратили пение и крики. Они пошли быстрее и мелкими шажками. Я уже поняла, что сегодняшнее шествие они затеяли не для того, чтобы получить еды, а ради меня. Если бы не они, то, возможно, мою грудь уже пронзили бы немецкие штыки.

Кресло уверенно опустилось на разбитые каменные ступеньки перед храмом. Тут же подошли двое нищих и, взяв меня за руки, потащили в темень святилища. Оттуда донесся чей-то голос:

– Доставили?

– Доставили, Восьмой господин! – хором ответили державшие меня нищие.

Я увидела Чжу Восьмого, который сидел на драной циновке, откинувшись спиной на статую Матушки-Чадоподательницы и играя чем-то отливающим зеленым светом.

– Свечу! – приказал он.

Тут же появился маленький нищий с бумагой для розжига. Коротышка зажег спрятанный за статуей Матушки-Чадоподательницы огарок свечи белого воска, и храм сразу ярко осветился. Стало ясно видно даже помет летучих мышей на лике Матушки. Чжу Восьмой ткнул пальцем в циновку:

– Присаживайтесь.

Что оставалось делать? Я плюхнулась на циновку. Было ощущение, что ног нет. Ах, бедные ножки мои, с тех пор, как отца схватили и посадили в кутузку, вы мотались туда-сюда, все подошвы стерлись… Милая левая ножка, милая правая ножка, ох, как тяжело пришлось вам!

Чжу Восьмой смотрел на меня проницательным взглядом, словно ждал, когда я раскрою рот и заговорю. То, что светилось зеленым в его руках, изрядно потускнело. При ярком свете свечи я наконец разглядела: это был сверток из марли, а внутри него – несколько сотен светлячков. Я недоумевала про себя, не понимая, зачем этому господину играться с насекомыми. Когда я уселась, нищие тоже раздобыли себе циновки и сели, а некоторые и вовсе улеглись. Но сидели и лежали они молча, даже необычайно бойкая обезьянка Семерочки Хоу тихо пристроилась перед ним. Лапы и голова у нее, как всегда, беспрестанно двигались, но потихоньку. Чжу Восьмой смотрел на меня, все нищие тоже, разглядывала меня даже мохнатая обезьянка. Я отвесила Чжу Восьмому поклон:

Спаси моего отца, Восьмой господин. Его превосходительство Юань, немец Клодт да уездный глава Цянь Дин