Хоть я и не из высшего общества, но, считай, женщина из приличной семьи. Перед столькими нищими я не могла показать себя жадной до еды. Я должна была щипать пирожок маленькими кусочками, но рот меня не слушался. Он сразу откусил большую часть пирожка Цзя Четвертого, кусман размером больше моего кулака. Я знаю, что женщина, когда ест, должна тщательно пережевывать все и медленно глотать. Но из горла у меня высовывалась жадная ручка, которая хватала только что откушенный кусок и мгновенно утаскивала его за собой вниз. Вкуса пирожка я и не успевала ощутить, а его и след уже простыл. Даже сомнение появилось, попал ли этот пирожок вообще ко мне в живот. Говорят, нищие обладают таким колдовством, что могут устроить взбучку подлому псу за стеной да управлять мыслями других людей. Вроде бы пирожок попал мне в рот и опустился в живот, а может быть на самом деле ко мне в живот он не попадал. Возможно, он оказался в животе Чжу Восьмого. Если пирожок и попал ко мне в живот, то почему внутри такая пустота, и есть хочется еще больше, чем до того, как я к этим пирожкам прикоснулась? Руки не повиновались мне, сами по себе схватили второй пирожок, который я в три приема слопала. Проглотив два пирожка, я, наконец, почувствовала, что в животе что-то обосновалось. Торопливо заглотнула я и третий пирожок, и в животе появилась некоторая тяжесть. Я понимала, что наелась, но руки сами уже добрались до последнего пирожка. В моих маленьких ручках он выглядел большим, как увесистая, отвратительная голова. При мысли о том, что три таких больших, увесистых, отвратительных пирожка уже упокоились у меня в животе, я звонко и позорно рыгнула. И хотя живот был полон, рот еще не насытился. Но как-никак, три больших пирожка уже оказались у меня в животе, потому ела я медленно, и все не сводила глаз с того, что передо мной. Я чувствовала на себе проницательный взгляд Чжу Восьмого, а у того за спиной сверкало еще несколько десятков глаз-звездочек. Все нищие смотрели на меня, и я понимала, что в их глазах я из небожительницы превратилась в обычную, жадную до еды бабу. Эх, все говорят, мол, человеческая жизнь – это вдох полной грудью, а не лучше ли сказать, что жизнь – это полный рот еды. Живот набил – лицо сохранил; живот пустой – ни стыда ни совести.
Обождав, пока я проглочу последний кусок пирожка, Чжу Восьмой хихикнул:
– Ну что, наелась?
Я смущенно кивнула.
– А раз наелась, послушай, что я тебе скажу, – тихо начал Чжу Восьмой, поигрывая ножичком и светлячками. У него глаза загорелись зеленым светом. – Для меня твой отец – герой. Ты, может, и не помнишь, маленькая тогда была, а мы с ним давно дружили. Он научил меня двадцати четырем ариям из «
Я торопливо бросилась на колени, отвесила этому молодцу звучный поклон. Глаза были полны горячих слез. Я дрожащим голосом произнесла:
– Дядюшка, вы – бесстрашный и мужественный человек, жертвуете собой во имя высших идеалов, вы – глубоко нравственный человек, оставите потомкам после себя добрую славу. Вы – герой несгибаемого духа. Если взамен на вашу смерть, отец останется жив, то Мэйнян в душе будет сильно страдать. Если отец сможет выжить, то я непременно скажу ему, чтобы сочинил про вас
Мужчина открыл невидящие, как у пьяного кота, глаза, взглянул на меня, повернулся и опять звучно захрапел.
