Антон так не считал: за долгие годы службы он сталкивался с ситуациями, когда дети, обожаемые родителями, становились убийцами и садистами. И наоборот, те, кого игнорировали, не уделяя им внимания и заботы, вырастали порядочными членами общества и не держали зла на родителей. Однако Ольга все же могла бы обращать больше внимания на собственного сына, а не носиться с Демидовой как с писаной торбой: почему ей не жилось собственной жизнью, зачем она пыталась внедриться в чужую, по пути теряя самое дорогое – связь с родным ребенком?
– Я точно не знаю, оказывал ли Георгий на Олю физическое воздействие, – продолжала между тем Ростоцкая. – Он подавлял ее морально, понимаете? Ему нравилось, что она ощущает вину за то, что не занималась им столько, сколько ему бы хотелось, за отчима, который его бил, да и вообще – за то, что он неудачник.
– Ну, последнее – дело рук самого человека, – заметил Антон.
– Полностью с вами согласна, но Гоша, видимо, считал иначе. Подумать только, он ведь был таким милым мальчиком, таким хорошеньким! Между прочим, он вырос в весьма привлекательного мужчину – ну что ему еще было надо? Женился, детишек бы завел…
– А детей в браке, значит, нет?
– Теперь уж и не знаю, ведь со смертью Оли я утратила связь с Георгием. Мы и раньше-то почти не общались, а уж теперь – сами понимаете!
– Как думаете, тот факт, что мать оставила квартиру другому человеку, сильно его разозлил?
– Даже не знаю… Вот кого это точно привело в бешенство, так это Гришину тещу! Вам бы с приятельницей Оли поговорить: в последние годы перед гибелью она очень тесно с ней общалась.
– Вы кого имеете в виду?
– Я не припомню ее фамилии, но ту женщину зовут Надежда.
– Надежда Дорофеева?
– Так вы ее знаете?
– К несчастью, побеседовать с ней не получится: она тоже мертва.
Лера понимала, что Суркова вряд ли погладит ее по головке за то, что она намерена сделать, однако по-другому девушка поступить не могла: с Кириллом Третьяковым необходимо было разобраться раз и навсегда, иначе она просто не сможет спокойно жить, размышляя о том, не переспала ли с маньяком-убийцей! Она ожидала застать артиста лежащим в постели, однако ошиблась: он сидел на больничной койке и поднялся на ноги при ее появлении.
– Я думал, тебя отстранили! – сказал он.
– Отстранили, – кивнула она. – Я здесь незакон… то есть неофициально.
– Понятно. И какова же цель твоего, гм… неофициального визита?
Лера опустилась на койку и похлопала по ней, приглашая Кирилла присесть.
– Как ты? – спросила она, разглядывая следы потасовки с сокамерниками на его лице.
– Я в порядке, – ответил он, непроизвольно касаясь гематомы на подбородке. – Ты же не для того прискакала, чтобы меня лечить?
– Послушай, Кира, меня отстранили, и я не знаю всех подробностей, да и не имела бы права делиться с тобой, даже если бы знала. Однако, если есть что-то, способное помочь тебе выпутаться из этого дела, советую рассказать: поверь, это очень, очень серьезно!
– Я уже понял, – криво усмехнулся он. – Только никак в толк не возьму, почему это со мной случилось!
– Я не должна тебе этого говорить, но опера Сурковой поехали на твою малую родину…
– Что-о?! – Лицо артиста вытянулось. – Какого… какого черта это понадобилось?!
– Она считает, что убийства в Питере связаны с твоей жизнью в Екатеринбурге… Погоди, ты ведь что-то знаешь, верно? – прервала сама себя Лера, заметив изменения в лице собеседника. – Расскажи мне все, Кирилл, а то потом поздно будет: любые доказательства, добытые операми в твоем родном городе, будут истолкованы против тебя. Дай мне что-то, что может тебе помочь, и, клянусь, я сделаю все, чтобы ты вышел отсюда!
– Ты так уверена, что я невиновен?
– Ты убил всех этих женщин?
– Черт, разумеется, нет!
– Тогда похоже, что эти преступления – дело рук того, кто хорошо тебя знает.
– Почему ты делаешь такой вывод?
– Да потому что убийце все о тебе известно: с какими женщинами ты встречался, когда тебя нет в театре и так далее!
– Но кому это могло понадобиться?!
– Вспоминай, кто точит на тебя зуб, кому ты перебежал дорогу?
– Да не знаю я!
– Хорошо, тогда просто отвечай на мои вопросы, идет?
Кирилл кивнул после паузы.
– Что опера могут на тебя нарыть в Екатеринбурге?
– Полагаю… они считают, что питерские преступления связаны с убийством моей матери.
– Ты не говорил, что ее…
– Зачем? Меньше знаешь, крепче спишь!
– А ты что думаешь?
– В смысле?
– Ну, могут эти убийства быть связаны?
– Раньше мне так не казалось, но после того как Суркова показала мне снимки с мест преступления… Да, я думаю, связь есть.
– Я слушаю тебя!
Третьяков снова помолчал, причем на этот раз пауза затянулась, и Лера, по натуре нетерпеливая, с трудом поборола в себе желание его поторопить. Интуиция, однако, подсказывала, что делать этого ни в коем случае нельзя, иначе он может вообще отказаться говорить.
– Хорошо, – со вздохом произнес артист. – Мне придется начать с самого начала, чтобы объяснить… Короче, чтобы ты поняла, почему все так вышло!
– Рассказывай, как считаешь нужным, – подбодрила артиста Лера. – Я никуда не тороплюсь.
