– Да уж, – согласился Шеин, – удивительно!
– Гоша, конечно, особыми способностями не блистал, но все-таки он – родная кровь!
– Значит, и у вашей соседки отношения с отпрыском были не ахти?
– Ну да, особенно с возрастом. Я в их дела не лезла, да Оля и не рассказывала, только порой проскакивали какие-то слова, сожаления, упреки…
– А как Георгий отреагировал на смерть матери? – спросил Шеин. – Он где находился, когда все случилось?
– Так он от нее давно съехал к супруге!
– Он, выходит, женат?
– Женился лет пять назад.
– А как же квартира? В смысле, Третьяков вступил в наследство?
– Да я понятия не имею! – развела руками Ростоцкая. – Квартира стоит запертая со времени смерти Оли. Гоша, по-моему, здесь не появлялся… Надо признать, в последние годы мы и с Олей-то мало общались: она близко сошлась с поклонницей покойной Демидовой, и они стали закадычными подружками, ведь у них было столько общего – театр, Демидова, шитье… А еще она вела дневник.
– Что?!
– Странно, да? В наше-то время! Но Оля всегда этим занималась – с тех самых пор, как ушел ее первый муж. Она изливала в нем душу, отвлекаясь от серых будней, как она сама объясняла. Пару раз даже зачитывала мне вслух какие-то пассажи – в основном об отношениях в театре, о сплетнях и общении Демидовой с поклонниками. О личном она не читала, ведь это дело частное!
Вот оно: дневник! Он не принадлежал Дорофеевой, ведь в нем говорится о сыне, а у Надежды были дочери. Евгения Демидова тоже дневников не вела: у нее недоставало для этого времени, да и не такой она человек, если исходить из того, что Антон успел узнать об актрисе. А вот Кременец – другое дело! Они ведь даже не рассматривали такую возможность, так как совсем недавно узнали о ее существовании и о том, какое отношение она имеет к Кириллу Третьякову и его мамаше.
– А почему вы предупреждали следователя о том, что гибель Ольги могла и не быть несчастным случаем?
– Я слышала, что у нее с невесткой были напряженные отношения.
– Из-за чего?
– Ну, Гоша вроде как приживалом стал, понимаете?
– Ой, в наше-то время! – недоверчиво качнул головой Антон, который и сам находился в похожем положении: любовница, с которой он жил, была состоятельной разведенкой и настояла на том, чтобы он переехал к ней. У опера имелась собственная квартира, не идущая ни в какое сравнение с хоромами Карины на улице Рубинштейна, но его практичная возлюбленная считала, что нет смысла жертвовать комфортом ради каких-то устаревших предрассудков.
– Может, если бы не мать Алины, я бы с вами согласилась, – возразила Ростоцкая. – Но я знаю, что теща постоянно пилила Георгия из-за того, что он живет в ее квартире, не имея возможности снять отдельную жилплощадь!
– Неужели у него такая маленькая зарплата?
– Гоша в театре служит…
– В театре? – перебил Антон, внезапно заинтересовавшись этим фактом. – Он артист?
– Да нет, бог с вами! – отмахнулась Ростоцкая. – Он окончил то ли режиссерский, то ли театроведческий факультет – точно не скажу.
– И что, по специальности работает?
– Да, в нашем драматическом театре. Оля рассказывала, что Гоша писал пьесы и все носился с идеей поставить их в театре, но, кажется, ничего не вышло.
– Почему?
– Видимо, пьесы никуда не годились, – пожала плечами Ростоцкая. – Он там какую-то административную должность занимает… Короче говоря, денег он в семью вряд ли приносит много, вот его жена с тещей и недовольны. Оля практически не общалась с Алиной… Да она, честно говоря, в последние годы и с сыном-то почти не виделась.
– А вас не удивляли такие, гм… странные отношения?
– Я уже говорила, что у Оли с Гошей никогда не было взаимопонимания. Мне даже кажется…
Ростоцкая осеклась и зачем-то посмотрела в окно. Там, на перилах балкона, сидела толстая чайка. Она смотрела на людей за стеклом со странным интересом, словно прислушиваясь к разговору. Антон пошевелился, и птица, взмахнув крыльями, с громким криком сорвалась с места и, поймав воздушный поток, устремилась прочь.
– Что вы собирались сказать? – спросил оперативник, почувствовав, что нащупал что-то важное. – Что вам кажется, Дарья Максимовна?
– Не знаю, могу ли я об этом говорить… – неуверенно пробормотала она, комкая в руках краешек подола домашнего платья.
– Это же только догадки, – подбодрил ее Шеин. – Каждый имеет право на предположения!
– Мне казалось, она его побаивается.
– Кто?
– Оля. Гошу.
– Серьезно? – удивился Антон. – Он что, руку на мать поднимал?
– Может, и поднимал, но Оля не стала бы об этом рассказывать.
– Почему?
– Разве это так трудно понять? Как признаться, что твоя плоть и кровь выросла негодяем?! Любой скажет, что это – вина родителей!
