Семья Олега и оказалась в их доме как-то незаметно. Прибыли в фургоне, быстро подняли скарб, закрыли за собой дверь и щелкнули замком. Семенов знал, что Олегов отец вроде служил в вохре, а мама работала в сберкассе – но не операционисткой, которая на виду, а где-то там внутри. Деньги считает, объяснила Семенову мама. Он удивился – разве есть такая профессия?
В дом они въехали, когда жилплощадь освободила умершая Олегова бабка, угрюмая набожная старуха с безобразной мясистой бородавкой под носом.
Семенов боялся ее нелюдимой фигуры, а особенно – ее бородавки. Когда она умерла, то уставилась на него в упор, не мигая, с приставленной к подъездной двери красной гробовой крышки. В те три дня Семенов собирал всю волю в кулак, чтобы просто пройти мимо страшной крышки. Миновав темный предбанник подъезда, пулей летел на свой этаж. Когда ее наконец закопали, он не почувствовал облегчения. Будто и не покинула она их подъезд. Будто упокоилась не на городском кладбище, а прямо под ржавыми водопроводными трубами в их подвале.
Когда Олег впервые вышел во двор, он был еще просто Олегом. Семенов уже знал, как его зовут. Щуплый низенький паренек с полупрозрачной челкой. Интересно, достанется ли ему бабкина бородавка? Пацаны, собравшиеся возле карусели, разглядывали новенького.
– Это вы, что ли, переехали? – спросил, наконец, Андрюха Гость. Его фамилия была Гостев, но по дворовой привычке ее сократили до Гостя. Среди пацанов он был самым рослым и физически развитым. Новенький молчал.
– Сёма, из твоего подъезда? – этот вопрос был уже к Семенову.
– Олег это, – сказал Семенов.
– Друг твой? Олежек, ты чё, друг Сёмы? Знаешь Сёму?
Олег молча помотал головой, что означало – не знаю. Или – не друг.
– Чё молчишь, Олег? Скажи нам, кто ты, откуда. Мы вот пацаны местные. Я Андрюха, это Паха, это Саня, вон Сёма, друг твой. Да ты не бойсь, мы мирные пацаны. Ты же сосед наш. В футбол играешь?
Олег снова помотал головой.
– Во блин, – с досадой сказал Гость.
– Ссыт он тебя, – с усмешкой отметил Паша, он же Паха, до этого исподлобья наблюдавший сцену знакомства. – Ссыкло это.
– Ладно гнать, – миролюбиво ответил Андрей. – Нормальный пацан. Ты нормальный ведь пацан, Олежек? Чё у тебя там? Машинка? Пистолет? Покажи.
Внутренний карман курточки Олега заметно оттопыривался. Он испуганно прикрыл карман рукой.
– Да не ссы ты. Просто покажи. Если пестик, вместе постреляем в стену сарая – и с этими словами Гость подошел к Олегу и развернул пятерню у него под носом. – Давай, выкладывай пистон.
Олег в ужасе смотрел на ладонь Гостя, понимая, что она может накрыть всю его голову, как панама. Затем попятился и резко развернулся, чтобы дать деру, но Гость, смеясь, схватил его за воротник курточки.
– Куда же ты, Олежка-тележка? Ё-моё, давай сюда пистон. Я посмотрю и верну. Правда верну, отвечаю.
Олег обреченно извлек из внутреннего кармана какой-то сверток.
– Да не пистон это ни фига, – разочарованно сказал Гость. – Но пахнет вкусно! Пацаны, тут бутерброды. Олегу мамка котлет наделала, а он нам принес.
– Отдай! – неожиданно выкрикнул Олег и затрясся всем телом, вытянув вперед дрожащую руку.
Семенов поразился и этой руке, и искаженному лицу Олега и внезапному воплю. Крик был высокий, пронзительный, вибрирующий, девчачий. Пацаны разинули рты. Гость застыл в изумлении.
– А если не отдам? – мягко поинтересовался он. – Ща возьмем и съедим с пацанами твои бутеры. Ты что тогда сделаешь, Олег?
И тут случилось непоправимое. Все так же держа перед собой вытянутую руку, Олег запричитал со слезами. Пацаны во дворе часто делали друг другу больно. Бывало, что выступали слезы. Игорек из пятого подъезда как-то сломал ногу, неудачно спрыгнув с дерева. Он лежал на траве и ругался взрослыми словами. На его лбу выступила испарина, по бледным щекам бежали крупные капли слез – но это было не западло. Но так, как плакал Олег, а главное, из-за чего он так плакал – это было западло.
Гость молча вложил в дрожащую ручонку Олега сверток. Для верности прихлопнул другой рукой. Вытер руки о штаны. Поплевал на ладони и снова вытер их – на этот раз о курточку орущего Олега. Пошли отсюда, пацаны, сказал он, и пацаны молча пошли разминать мяч. Ну и друг у тебя, Сёма, насмешливо бросил кто-то, и Семенову стало стыдно, словно он сам в крик и со слезами зажал бутерброды. Какой он мне друг, огрызнулся Семенов, – опарыш белобрысый.
Олег некоторое время голосил перед опустевшей каруселью, выкрикивая через сопливые всхлипы одну и ту же непонятную фразу. Казалось, она состояла из одних гласных:
– е-е-е-е-о…. у-е…у-а!
Семенов прислушался и вдруг понял. Мне же нечего будет кушать. Вот что это была за фраза. Мало-помалу Олег затих, а затем исчез со двора, как тень. С того случая его во дворе никто не называл по имени. Опарыш, и точка.
***
– Олежка! Иди сюда.
Он нехотя подошел к отцу, сидевшему на табурете нога за ногу. Тот потянулся сухой рукой. Горячая жесткая ладонь обхватила затылок. Притянул ближе.
– Ты чей, знаешь?
– Бывшев, – заученно сказал он, нагнув голову. От отца шел неприятный запах. От этого к горлу подкрадывалась тошнота.
