С внешним миром вождь общался через своего главного помощника, поэтому Поскребышев обрел такую власть, что перед ним заискивали и члены политбюро.
11 февраля 1937 года МХАТ показывал пьесу Михаила Афанасьевича Булгакова «Мольер». Жена Булгакова записала в дневнике:
«Сегодня смотрел «Мольера» секретарь Сталина Поскребышев. Оля, со слов директора, сказала, что ему очень понравился спектакль и что он говорил:
— Надо непременно, чтобы Иосиф Виссарионович посмотрел…»
Без разрешения Поскребышева нельзя было добраться до кабинета Сталина.
«Нужно было позвонить Поскребышеву, рассказать, зачем идешь, и только тогда он давал распоряжение охраннику на входе в приемную пропустить тебя, — вспоминал сотрудник аппарата правительства Михаил Сергеевич Смиртюков. — Обязательно нужно было показать документы. И так по несколько раз в день. А ведь от дверей моего кабинета до дверей приемной было не больше десятка шагов».
Поскребышев рассказывал, как он руководил всей сталинской канцелярией:
«Все документы, поступавшие в адрес т. Сталина, за исключением весьма секретных материалов МГБ, просматривались мною и моим заместителем, затем докладывались т. Сталину устно или посылались ему по месту его нахождения.
Просмотренные т. Сталиным материалы частично возвращались им с соответствующими резолюциями для исполнения или передавались им непосредственно тому или иному члену политбюро, а остальные оставлялись у него. По мере накопления материалов он вызывал меня для разбора этих бумаг, при этом давал указания, какие материалы оставить у него, а остальные — увозить в особый сектор ЦК. Возвращенные материалы поступали в архив, где на них составлялась опись.
Часть бумаг, требующих решения, направлялась или докладывалась вновь т. Сталину или направлялась членам политбюро, секретарям ЦК в зависимости от характера вопросов, на соответствующее рассмотрение.
Весьма секретные материалы МГБ с надписью министров «вскрыть только лично» направлялись непосредственно т. Сталину без вскрытия их в особом секторе ЦК…»
После XIX съезда (1952 год) Поскребышев предложил переименовать особый сектор ЦК в секретариат бюро президиума ЦК (составил новое штатное расписание) и стал именовать себя секретарем президиума и бюро президиума ЦК. Пышное название должности льстило самолюбию Поскребышева, который любил щеголять в генеральском мундире.
13 марта 1953 года особый сектор ЦК ликвидировали, а Поскребышева поспешно отправили на пенсию.
Александр Трифонович Твардовский в ноябре 1963 года отдыхал в Барвихе. Он записал в дневнике:
«Отдыхает здесь на правах персонального пенсионера маленький лысый почти до затылка человек с помятым бритым старческим личиком, на котором, однако, как и в форме маленькой, вытянутой назад и вверх головы и поваленного почти плашмя от бровей лба, проступает сходство с младенцем и мартышкой. Нижняя часть лица более всего определяет это второе сходство — тяжеловатая, выдвинутая вперед.
Голос неожиданно низкий, с небольшой хрипотцой. Походка старческая, мелкими шажками, почти без отрыва ступней движком — шмыг-шмыг-шмыг… Зад осаженный, сбитый кверху, как это бывает у стариков.
Это — всего десяток лет тому назад — владыка полумира, человек, который, как рассказывают, со многими из тех, чьи портреты вывешивались по красным дням и чьи имена составляли неизменную «обойму» руководителей, здоровался двумя пальцами, не вставая с места. Это А.Н. Поскребышев, многолетний первый помощник И.В. Сталина, член ЦК в последние годы этой своей службы, генерал-лейтенант.
Имя его в аппаратных (высоких) кругах звучало как знак высшей власти, решающей инстанции. Такому-то позвонил Поскребышев — означало, что позвонил почти что Сталин, собственно Сталин, вещающий плотью его голоса.
Вспоминаю, как я имел наивность и отчаянную решимость позвонить ему по вертушке с просьбой о передаче Иосифу Виссарионовичу рукописи романа Гроссмана на прочтение, где была (навязанная автору нами) глава о Сталине…
— Да. Ну? Нет, — слышались в телефоне односложные низкие, но такие тихие-тихие отзвуки его голоса, голоса знающих, что их должны слушать и слышать.
В этом голосе была и величественная, запредельная усталость, и даже скорбь, и законное, само собой разумеющееся полувнимание (меньше того!) человека, который занят чем-то несравненно более значительным и серьезным, чем то, о чем ты ему «вякаешь». Помнится, он не отказал прямо, но сказал, что лучше отдать «аппарату»…
Этот человек ходит в столовую, принимает процедурки, играет в домино, смотрит плохие фильмишки в кино — словом, «отдыхает» здесь, как все старички-пенсионеры, и как бы это даже не тот А.Н. Поскребышев, ближайший Сталину человек, его ключник и адъютант, и, может быть, дядька, и раб, и страж, и советчик, и наперсник его тайного тайных.
