Коротко взглянув на Либермана, садится он и ждет. Тишина. Никто не движется. Гринька-говорок пробует что-то сказать, но из середины перебивают его:
— Явланпия Григорича просим.
Гринька-говорок взмахивает обеими руками:
— Вы што, подурели?
Матрос настораживается:
— В чем дело, товарищ, почему подурели?
— А потому, што он у нас доси атаманом был.
— Был атаманом, а таперь придсядателем яво жалаем.
— Га, была, вон, и Анютка девкой, была, а ноне бабой стала!
— А твое какое дело — жалаем, и всё. Мы есть трудящий народ, кого мы посадим, тот и сидеть будить.
— Просим Явланпия Григорьича!
— Про-о-осим!
— В час добрый.
Со скамейки в переднем ряду поднимается ладный, в походной форме, светловолосый казак. Быстро поправив чуб, поворачивается к народу:
— Тиш-ш-ша вы! Зараз я слову сказать имею. А вы, товаришш уполномоченный, суды есть присланный, штоб народную советскую власть у нас издеся исделать. И штоб, как вы сказали, сами мы сабе своё, Совет, избрали. И, как мы до того промежь сибе говорили, и как мы яво, Явлампия, всем хутором порядошным и хорошим хозяином шшитаем, и как он нам через то дюже очинно подходяшший, то табе, товаришш уполномоченный, тут зазря крутитьси нечего. Народ наш яво жалаить, а как ты вроде сам за народ, то я таперь всех и вспросю: хто за Явланпия Григорьича как за придсядателя нашего Совету, подними руку.
Все, как по команде, поднимают руки. Только Гринька-говорок вдруг исчезает из помещения.
— Правильна!
— Ура яму!
Матрос снова встает. Зал моментально затихает:
— Прошу поднять руки, кто против.
Тишина. Никто руки не поднимает.
— Кто воздержался?
В самой середине собравшихся метнулась и повисла в воздухе рука в огромной рукавице.
— Я воздяржалси!
— Вы почему воздержались, товарищ?
— Гусь я табе, а не товаришш. Понял? А воздяржалси я потому, што когда в летошном году уляши дялили, то няправильную он мине дялянку подсунул. Вот почаму.
— Так вы же тогда против!
— Ты мине не учи! Я табе в дяды гожусь. Атаманом был хутору добрым, и председателем хорошим будить. Ну, а я — воздяржалси, и вся тут. Понял, лысая твоя голова?
— Х-ха-а-а-ха-ха!
— Крути яво, дедушка Пантелей!
Пошептавшись с Либерманом, снова обращается матрос к публике:
— Прошу назвать кандидатов в помощники и секретари.
— Это што ишшо за секлетари? Сроду у нас писаря были.
— Тю, да не всё одно!
— Ага! Ивана Петровича просим!
— Про-о-сим!
Народ вскакивает с мест, теснится к столу, толпа заслоняет всё происходящее возле матроса. Шум, крики и галдеж, руки поднимаются и опускаются. И одно лишь ясно: казаки решили избрать в Совет всех тех, кто и раньше был в хуторском правлении. Видно, что матрос это понял, и, когда выборы кончились, спокойно обращается к собранию:
— Поздравляю вас, товарищи, с первым избранным вами Советом. Предупреждаю, что все постановления Совета народных комиссаров должен он проводить в жизнь незамедлительно. А теперь…
Голос от входа, это тот же Гринька-говорок:
— А таперь скажитя же им всем, што шебаршить тут нечего. Каледин-атаман, энтот, што ис контрревалюцией ишол, застрялилси в Черкасске. Кончил царствию свою.
Тишина наступает мертвая. Будто ужаленный, вскакивает дед Пантелей:
— Брешешь, сука!
— А чаво мине бряхать, вон их вспроси.
Медленно встает товарищ Либерман:
— Да правильно это. Бунтовщик и контрреволюционер генерал Каледин покончил свою жизнь самоубийством. Генерал Корнилов бежал на Кубань, потому что не поладил с генералом Поповым, который с кучкой буржуйских сынков ушел в Сальские степи. Но, как вы из обращения слышали, советская власть не спит, вслед за ними отправлены отряды красной гвардии, и скоро и им конец придет.
Либерман садится. Медленно, молча, рассаживаются и казаки в полнейшей растерянности. В притихшую толпу снова говорит матрос:
— Товарищи! Надеюсь, что положение теперь вам ясно. Бунтари зачали себе пули в лоб пущать. Туды им и дорога! А вот еще одно дело: благодаря бунтам ваших генералов, нехватка у нас в городах в хлебе получилась. Особенно в больших центрах — Петрограде, Москве, Царицыне. Поэтому, не в пример царской власти, которая народ голодом морила, решила наша власть Советов городской бедноте помочь и постановила обязать всех добровольно внести с дыму по двадцать пять пудов…
Притихший было зал взрывается:
— Г-га! Побирушки приехали!
— Гля, по двадцать пять пудов! Этого и при царе не было!
— Справу отмянить, а хлеб отобрать! Здорово!
— Отдай добровольно, а то силой возьмуть.
— Ишь ты, потому он и солдат с собой приволок. Не испужаишь!
— Бедноту кормить, га, а кто ее наделал?
— Ты што, к нам приехал власть становить, мы тибе просили, а? Мы к тибе не поедем указывать.
— Повертай оглобли!
— На легком катири!
— Товарищи, но ведь кризис этот из-за мятежа ваших генералов!
— Глянь ты на яво! Раньше Расея, ради Христа, канючила, а таперь для кризису ей давай.
— Товарищи, советская власть сумеет заставить…
— А-г-га! Договорилси. А ну спробуй!
Но тут поднимается бывший атаман, теперешний председатель Совета, и, став рядом с матросом, спокойно обращается к разбушевавшимся хуторцам:
