— Тиш-шаш! Будя! Всё я слыхал и всё, как есть, таперь мине ясно. Власть яво народная, и она за народ хлопочить. И так я шшитаю, што хлеба мы яму дадим, потому…
И опять от входа голос Гриньки-говорка:
— А ишо ты им скажи, што те, которые саботаж вядуть, тех по головке не гладють. Вон, в станице пятнадцать стариков позабирали, в тюгулевку посадили, как они против народу идтить хотели.
— А куды их денуть?
— Ишь ты, а за што?
Снова встает товарищ Либерман.
— Товарищи! Председатель ваш понял обстановку правильно. Советую и вам утихомириться. Предупреждаю: советская власть за себя постоять сумеет. А арестованные в Иловлинской старики, будут судимы народным судом за агитацию и саботаж против власти и ее распоряжений. Трудовые казаки…
— Ишь, заладил, сроду мы все трудовыми были…
— А со стариками ишо подумать нам надо!
— Шутка сказать — двадцать пять пудов!
— Пролетарии, энто хто же, што без штанов?
— А кого забрали?
Дверь тихо отворяется. Савелий Степанович машет Семену:
— Пойди-ка сюда, отведи вот прохожего к отцу.
Уже давно смерклось, толком сразу ничего не разглядеть, но, как завороженный, смотрит Семён на одного из стоящих у входа — большой, небритый, башлык перевязан через воротник, красное от мороза лицо едва видно из-под надвинутой на самые глаза папахи, но глаза, глаза… да это же дядя Воля.
— Здоров, товарищ племянник. Веди.
Савелий Степанович остается. Дело у него к матросу есть, позже он придет.
— Дядечка, вот-то наши обрадуются. Пошли!
Тетка носится из погреба в ледник, из старого куреня в новый, из кладовки в амбары и сараи. И стаскивает, сносит, тянет всё, что только из съедобного найти можно. Совершенно растерявшись, бегает за ней мама, помогая приготовить достойный случаю обед. Шутка ли дело — пришел войсковой старшина Валентин Алексеевич Пономарев к тетушке родной на побывку, да еще в такое время, когда брат его с женой и сынком, дома родительские покинув, в ее же курене пристанище нашел. Дядя Воля приехал не один: с ним еще каких-то два офицера, один вроде будто моряк, капитан второго ранга, Иван Иванович Давыденко, бритый, толстый, крепкий! А с ним лейб-гвардии Егерского полка ротмистр князь Югушев, тонкий, интеллигентный, подтянутый. Шинель на нем солдатская, а как скинул он ее, так тетка и обомлела: в царских погонах с вензелями, весь в шнурках на мундире, только всё примятое. Уже рассказал дядя Воля, что, уходя из Питера, надел князь Югушев парадную форму своего полка и решил в ней и смерть принять. Упорного характера человек. Придут на обед и хуторской атаман, теперешний председатель Совета, Явлампий Григорьевич, да еще двое стариков, один из них отец Гриньки-говорка, што, как с фронта вернулся, так и бегает по хутору, всё что-то доказывает. Старики коситься начали. Одурел парень. Таким, по старому обычаю, влепить бы на сходе двадцать пять горячих, оно бы у него и отлегло. Да время не то, ливарюция зашла, теперь такое дело получается, что каждое трепло об себе много понимать стало. Савелий Степанович сегодня обедать не будет, уехал он с тем матросом в станицу, показал он матросу свою бумажку, самим Троцким подписанную, вот тот его с собой и забрал. Только и успел Савелий Степанович кому нужно подморгнуть. А что получится, Бог даст, увидим.
Прошел обед, как это и положено: по три раза гости поясные ремни отпускали. Осовели. Смотрит на всех дядя Воля и спрашивает больше для порядка:
— Ну как же вы тут поживаете?
— Да вот, как сам видишь — за спаньём и отдохнуть нам некогда.
Дядя Ваня улыбается:
— Ты бы лучше обсказал нам, как оно там всё, в Черкасске, было.
Дядя Воля отвечает тихим, хриплым голосом, смотрит только на рюмку, и грустным кажется Семёну лицо его.
