Убивая Кулешова, он не знал о том, что информацией о лаборатории уже владеет другой отряд, со связным которого — Садовым — Кулешов поддерживал связь. Этот отряд даже пытался передавать сведения в Москву, ставя под удар всю секретную информацию, разработанную Бершадовым. Тарас пытался забрать и уничтожить препарат, который получился в результате измененной формулы. Вместо наркотика он превратился в сильнодействующий яд. Затем Тарас подкупил Садового, который часто ошивался в кабаках с румынскими офицерами, и тот выболтал всю информацию об отряде.
Но воспользоваться этой информацией Тарас не успел, потому что Садовой был убит, а отряд разгромлен. Тарас не понимал, что произошло. Но он был спокоен — о существовании группы Бершадова он не знал. Но так было до того момента, пока Тарас не получил срочный приказ перевести все образцы препарата из Одессы в Берлин.
Зина все поняла: с отрядом расправился Бершадов за то, что из-за некоординированных действий был сорван его секретный план. Какой был план у Бершадова и его руководства в Москве, Зина могла только догадываться.
Также она догадывалась, что приказ отвезти препарат в Берлин был отдан не без нажатия на агентов советской разведки, которые работали на более высоком уровне.
— Сейчас, именно в эти часы, в этот день препарат везут в Берлин, — сказал торжественно Тарас. — Настоящий, который мне удалось спасти. А меня арестуют, как только я появлюсь в лаборатории. Мельк проболтался под наркотиком о том, что немцы приняли решение меня уничтожить. За мной будет охота. Меня предали. Я пожалел, что уничтожил яд, получившийся после изменения формул. И еще: я убил Мелька, чтобы он не присвоил мое открытие.
— Ты правильно сказал: все поздно, — Зина внезапно поняла, как устала от всего этого, и почувствовала такой леденящий холод, что у нее подкосились ноги. — Препарат не доедет до Берлина. И никто уже не присвоит твое открытие.
— Доедет, — разозлился Тарас. — Что ты несешь?
— Поезд будет взорван.
— Ты врешь!
— Нет. Документы Майнца об отправке поезда у партизан. И это я передала их. Стероид не доедет в Берлин.
— Я… чувствовал это… — раздраженно кивнул Тарас.
— Что теперь ты будешь делать? Куда дальше? Лаборатория уничтожена. Нацисты станут охотиться за тобой. Хочешь, я помогу тебе спастись? Я смогу. Если ты хочешь.
Внезапно Тарас поднял пистолет. Зина отшатнулась к стене. Но он повернул руку, и тут раздался выстрел. С простреленной головой Тарас рухнул к ногам Зины. Дрожащее пламя лампы освещало страшную картину…
Переступив через его труп, Зина ринулась в раскрытую дверь. Подвал находился в доме возле самого кладбища. Крестовская бежала вперед, к железнодорожному переезду, который проходил за кладбищем. Но, не добежав, увидела оцепление из румынских солдат. Она резко остановилась.
Издали был виден черный дым. Встав на цыпочки, Зина разглядела искореженный остов поезда, сошедшего с рельсов, который лизали рыжие языки пламени. В воздухе пахло мазутом и гарью.
Возле заграждения из солдат собиралась толпа.
— Поезд взорвали, — комментировали, — партизаны. Всех солдат и офицеров взорвали. Говорят, какая-то гитлеровская шишка там ехала… Его и хотели партизаны взорвать…
Зина сидела в пустой комнате в темноте. Закурив папиросу, Бершадов опустился в кресло напротив.
— Ты молодец, — безразлично бросил он, — конечно, операция прошла не так успешно, как я планировал…
— Ну да, ты планировал убить Гитлера, — усмехнулась Зина.
— Верно, — серьезно кивнул Бершадов. — Если бы отравленный препарат доехал до Берлина… Но в последний момент перед отправкой поезда этот сумасшедший, твой друг, уничтожил всю отравленную партию. Мне пришлось срочно менять план и взрывать поезд.
— Ты послал меня к Кулешову, уже зная, что он мертв, чтобы я заменила его? — спросила устало Крестовская.
— Я надеялся на это. Ты врач, и могла сориентироваться в деятельности лаборатории. Но когда ты познакомилась с немцем, мои планы изменились. Кстати, я доложил в Москву о твоем участии в операции. Ты получишь награду.
— Уходи, — Зина сжала кулаки. — Пожалуйста, оставь меня одну.
— Тебе не о чем жалеть. Все равно у вас ничего бы не получилось. Но, если это немного тебя успокоит, скажу, что он не мучился. Он умер почти сразу. Офицерское купе находилось там, где раздался взрыв.
Когда Бершадов ушел, Зина включила патефон, поставила пластинку. Хрипловатый голос пел на немецком о любви, о неземной, великой любви…
О той любви, что выше любых документов, в искореженном остове сошедшего с рельсов поезда, который лизали огненно-рыжие языки пламени…
Закрыв руками лицо, Зина раскачивалась в такт песни. «Тайна в глазах. Любовь хранится в глазах. Это великая победа женского сердца. Сохрани в своем сердце мои глаза, и тогда — я воскресну».
«Я никогда не воскресну, — думала Зина, — потому что самый страшный кошмар чаще всего происходит во имя любви. Воскрешения не существует».
А старенькая пластинка все кружилась со скрипом, разрывая и без того мертвую душу…
