– Нет, из нашего длинного коридора, который ведёт к стеклянной двери. Вот через эту дверь я его и видела. Думаю, что-нибудь подобное могла видеть и Курносова, потом испугаться и убежать.
– Да дело в том, что она исчезла, или, как вы говорите, убежала, уже после того, как Иван Христофорович умер. Это что же выходит, Курносова видела в салоне мёртвого?
– Нет, я не это хотела сказать! – начала перечить сама себе Пядникова. – Она увидела его в салоне раньше, когда он был ещё жив!
– А испугалась только после его смерти?
– Вы меня совсем запутали. Я не знаю, почему она убежала и куда. Это всё всего лишь мои предположения, и не более того. Не принимайте мои слова всерьёз, я ведь могу и ошибаться.
– Мне не воспринимать всерьёз все, что вы мне сказали в течение нашего с вами разговора, или только ваши последние слова? – спросил фон Шпинне с едва заметной и по этой причине раздражающей улыбкой.
– Только последние! – чуть испугавшись, ответила Людмила.
– Да, мы все можем ошибаться, в том числе и тот человек, который видел, как кто-то ночью ходил по салону…
– Я ведь уже пояснила вам, что это был отец! – с нажимом произнесла Пядникова.
– Вы в этом уверены?
– Да!
– Но ещё несколько мгновений назад вы утверждали, что не можете с большой долей вероятности говорить, что человек, которого вы видели в салоне, – ваш отец!
– Опять вы меня путаете!
– Боюсь, уважаемая Людмила Ивановна, это не я вас путаю…
– Хотите сказать – я сама запуталась?
– Я этого не говорил!
– Но подумали!
– Нет, я думал о другом. Тот человек, свидетель, утверждает, что видел в салоне именно вашего отца…
– Вот… – начала Людмила, но фон Шпинне мягко остановил её.
– Я ещё не закончил. Весь фокус в том, что свидетель видел ещё что-то… – Начальник сыскной демонстративно замолчал.
– Что? – лицо Пядниковой вытянулось, она подалась вперёд и даже приоткрыла рот. – Что он там видел?
– Вас, похоже, это заинтересовало! – бросил фон Шпинне. – Не буду тянуть с ответом и скажу, он видел ещё одного человека. Это была женщина…
– Может быть, это была я? – спросила Людмила.
– Вы? Но свидетель утверждает, что женщина в салоне о чём-то говорила с вашим отцом. Правда, он не смог рассмотреть её лицо…
– Нет, мы не разговаривали, значит, это была какая-то другая женщина…
– Может быть, Палашка?
– Нет, – как от дурного запаха сморщила нос Людмила, – вряд ли отец стал бы говорить ночью с прислугой. Да и потом, что она могла делать там в такое время?
– Я надеялся, что вы мне сможете ответить, а получается, вы тоже ничего не знаете. И всё-таки… Людмила Ивановна, может быть, вам известно о какой-нибудь женщине, с которой ваш отец мог бы разговаривать ночью в салоне?
– Нет! – категорически заявила Пядникова.
– Даже слухи не доходили до вас?
– Я, если говорить честно, вообще слышу об этом впервые.
– А вы можете допустить, что у вашего отца была какая-то женщина?
– Даже не знаю, ничего определённого сказать не могу.
– Мне, поверьте, неприятно об этом спрашивать, но, возможно, у вашего отца были какие-нибудь отношения с Курносовой?
– О каких отношениях вы говорите? – Лицо Людмилы сделалось злым.
– О тех самых, какие бывают между мужчиной и женщиной.
– Даже если бы подобные отношения были, я ничего бы вам не сказала, потому что считаю такие разговоры делом низким! – заключила Пядникова.
– Да, да! – кивнул фон Шпинне. – Мне, признаться, тоже не очень приятно задавать подобные вопросы, но, сами понимаете… – Начальник сыскной снова сослался на службу, присягу, требования начальства и жалобы родственников Курносовой.
– Понимаю! – Людмила решила согласиться с начальником сыскной, надеясь на то, что он в конце концов оставит её в покое.
После беседы с Людмилой начальник сыскной отправился на поиски Уньковского. С подсказки дворового работника нашёл управляющего в каретном сарае, где тот распекал нерадивых конюхов.
– Да куда же вы смотрите, рожи окаянные? Что же вы, убийцы, делаете? Да если у вас кони будут содержаться в таком виде, через полгода тут не будет ни одного, даже самого захудалого коняги… А я вот возьму, да и вычту из вашего жалованья!
– Из жалованья нельзя! – хрипло возразил ему кособородый конюх в синей, неподпоясанной рубахе.
– Это почему же? – с тонкой фальшивой учтивостью в голосе спрашивал управляющий.
– Жалованье – это святое, его не трожь! – ответил конюх.
– А позволь спросить, что у тебя можно взять, кроме жалованья? Ведь у тебя, черта бородатого, ничего другого нет!
– Вот и не бери, а то, не ровён час…
– Что?
– Всякое случается… – вильнул глазами конюх и замолчал.
– Ты мне угрожаешь?
– Нет. Просто говорю, что всё может случиться. Даже с управляющим.
Начальник сыскной, слушая этот разговор, подумал, что слишком вольготно живётся конюхам в доме Пядникова.
– А мне показалось, что угрожаешь!
– Нет, нет! Пророчествую, будущее предсказываю, – то ли юлил, а то ли издевался над начальником работник.
Управляющий уже собрался что-то ответить на слова конюха, но начальник сыскной не дал ему этой возможности, шагнул вперёд и тихо проговорил:
– Прошу прощения…
