Начальник сыскной полиции решил сам навестить дочь недавно умершего купца Пядникова. Формальным поводом, как мы помним, была пропажа сенной девки Палашки, родственники которой якобы подали в сыскную прошение о поиске. На самом деле не было никакого прошения, да и о родственниках пропавшей девки никто не слышал. Были даже сомнения в том, что они вообще существуют. Но на что только не пойдёшь ради торжества истины и справедливости!
Встретился Фома Фомич с Пядниковой в доме на улице Красной. Людмила приняла полковника в бывшем кабинете своего отца. Правда, эту комнату с трудом можно было назвать кабинетом, она походила на место для отдыха: два больших кожаных дивана с высокими ясеневыми спинками, четыре массивных, под стать диванам, кресла, шкафы с посудой и напитками, на окнах – тяжёлые тёмно-зелёные шторы. Книги? Об этом здесь даже не слышали!
Людмила оказалась тоненькой, хрупкой молодой женщиной, совсем не похожей на ширококостного отца. Глядя на такую разницу, у людей всегда возникают сомнения – а точно ли эта особа была дочерью своего отца? То, что выяснил фон Шпинне о Людмиле, можно пересказать в двух словах. Мать умерла во время родов. Отец дочкой не занимался, отдал на воспитание в закрытый пансион. На лето отправлял за границу, только бы под ногами не путалась. Когда дочь выросла и вошла в возраст невесты, забрал из пансиона домой. Как утверждала молва, отношения у Людмилы с Иваном Христофоровичем были натянутыми. Обращалась дочь к отцу только по имени-отчеству, но это и понятно, она его совсем не знала. Пядников никогда не навещал её в пансионе. Сам Иван Христофорович держался с дочерью холодно, – поговаривали, не мог простить ей смерти жены. С отцом Людмила прожила год или два – и вот его не стало. Это было для неё настоящей трагедией, и не потому, что отец умер, просто никогда раньше она не сталкивалась с мёртвыми, никогда не была на похоронах. Все эти новые хлопоты были для неё крайне неприятными. Скорбела ли она по отцу? Может быть. Но опять же, по слухам, особой скорби не предавалась, а на восьмой день и вовсе надела белое платье, ну хорошо, почти белое – светло-голубое, но для траурных дней всё равно слишком! Одни это связывали с тем, что ей наплевать на отца и на обычаи, другие в оправдание сказали: «Она просто не знает, что такое траур и сколько его нужно носить». Когда ей всё объяснили, она снова облачилась в чёрное платье, в котором и встретила начальника сыскной.
Фома Фомич вошёл в кабинет и остановился у дверей. Окинув быстрым взглядом убранство комнаты, с лёгким поклоном представился:
– Начальник губернской сыскной полиции полковник фон Шпинне.
– Проходите, господин фон Шпинне, присаживайтесь! – Голос у Людмилы оказался чистым и звонким, как у ребёнка. Фамилию Фомы Фомича она произнесла без малейшего затруднения.
– Извините, что отрываю вас от дел, но служба, она требует… – проговорил начальник сыскной ритуальные слова, мол, мы-то сами не виноваты, нам даже совестно вот так вот приходить и что-то спрашивать, но быть неприятным визитёром – это судьба каждого полицейского.
– Да нет, ничего, я всё понимаю, присаживайтесь! – Людмила указала на обтянутый голубым в тонкую полоску шёлком стул. – Итак, о чём вы хотели поговорить со мной?
После того как начальник сыскной уселся, Пядникова тоже присела на край огромного дивана. Светло-зелёные глаза Людмилы были похожи на чуть вытянутые ядра миндаля, это добавляло ей не только привлекательности, но и какой-то изысканности.
– Да дело пустяшное, – легко взмахнул рукой фон Шпинне, – речь пойдёт о вашей прислуге…
– О какой? – тотчас переспросила Людмила. Эта торопливость не понравилась Фоме Фомичу, он вообще не любил торопыг, но и тех, кто слишком долго запрягает, он тоже не жаловал.
– О сенной девке Палашке или, говоря официально, о Прасковье Курносовой, служившей у вас в доме.
– Что с ней? – Людмила посмотрела на Фому Фомича с наивной простотой. Начальник сыскной прекрасно знал, что подобную наивность могут изображать и хитрые, расчётливые люди. Но он не спешил относить дочь Пядникова к последним, хотя полковника насторожил её вопрос. Или она действительно не знает о пропаже Курносовой, или знает, но притворяется. – Совершила какой-нибудь неблаговидный поступок или, не дай бог, преступление?
– Нет, нет! – успокаивающе поднял руки полковник и улыбнулся. – Дело в другом: понимаете, Прасковья Курносова пропала. А вы разве ничего об этом не знаете? – Взгляд начальника сыскной был ещё наивнее, чем у хозяйки. Людмила даже удивилась тому, что у полицейского может быть такой взгляд. Она знала о служителях закона только то, что они грубы, нахальны и от них разит хромовой кожей, дегтярным мылом и ещё махоркой.
– Пропала?
– Да! А вы, повторюсь, ничего об этом не слышали? – В голосе Фомы Фомича слышалось удивление и сочувствие.
– Слышала что-то, – Людмила подняла руку и перебрала пальцами в воздухе, – но, признаюсь, не придала этому никакого значения. У меня сейчас и без того хлопот много, – пожала плечами она.
