– Что случилось? – Головня метнулся в комнату и тоже чуть было не ахнул. За накрытым столом сидел начальник сыскной полиции фон Шпинне и внимательнейшим образом изучал винную этикетку.
– А вино не очень! – постучал ногтем по бутылке. – Что глаза таращишь, удивлён?
– Но как вы здесь оказались? – Головня хоть и старался держать себя в руках, но его заметно потряхивало: выдавал голос, и ладони дрожали.
– Хм… Да вот не поверишь, совершенно случайно. Заблудился, стал двери дёргать, а тут открыто, вошёл, никого нет, – смотрю, стол накрыт. Ну, думаю, угощусь, пока хозяин отсутствует, а потом сбегу. Но видишь, незадача какая, не успел. Застал ты меня, так сказать, на месте преступления. Но вы, господа хорошие, не стесняйтесь, проходите, садитесь, вы же у себя дома.
Женщина, которую привёл Головня, молча стояла и боязливо поглядывала то на своего спутника, то на незнакомца, вольготно рассевшегося за столом.
– Что-то лицо мне твоё знакомо! – глядя на женщину, сказал начальник сыскной.
– Так это Палашка, сенная девка купца Пядникова! – раздался из парадного голос Кочкина, и Головня с Палашкой одновременно обернулись.
– И вы здесь, ваше благородие? – спросил агент у чиновника особых поручений.
– Да, вот, забыл у тебя кое-что уточнить…
– Так эта… – начал Головня.
– Что? – перебил его Меркурий.
– Может, отпустим женщину, пусть себе идёт. Она здесь ни при чём, у нас с ней просто любовь. Зачем её втягивать?
– Да она уже втянутая по самую макушку! – бросил из-за стола Фома Фомич. – Пусть остаётся, к ней тоже вопросы есть. Меркурий Фролыч, закройте, пожалуйста, дверь. А ты, Тимофей, садись, разговор у нас будет серьёзный. Ты тоже, Прасковья, ноги не труди, присаживайся. Мы-то думали, убили тебя, голову отрезали, а ты вот оказывается – живая! Лишний повод для радости.
– Я не понимаю, что случилось, вы же меня отпустили, – проговорил Головня. Голос был тихим, и вёл агент себя совсем не так, как в сыскной на допросе, было видно – чего-то боится. И не внезапности появления в его доме начальника и его помощника, а чего-то другого, глубоко спрятанного.
– Да мы тоже это не сразу поняли. Но прежде чем тебе объяснить, задам вопрос: что это ты приглашаешь в гости женщину, а бутылка с вином уже откупорена? Ты что же это, как в дешёвых трактовых кабаках, водой его разбавляешь?
– Нет, зачем… я просто так открыл, чтобы потом не возиться, – засуетился Головня, и глаза его при этом нехорошо блеснули, как-то виновато. – У меня и в мыслях не было – вино разбавлять! Я что, кусошник какой?
– Я тебе почти верю, но окончательно поверю после того, как ты выпьешь из этой бутылки. – Начальник сыскной с тихим хлопком вынул до половины вставленную в горлышко пробку и, налив в лафитную рюмку вина, подвинул её Головне. – Вот, возьми и выпей.
– Да не буду я пить! – отказался тот.
– Почему? – вскинул брови начальник сыскной и заговорщицки глянул на Кочкина, тот ответил таким же взглядом.
– Не люблю вино, я лучше водки выпью, а вино вон Палашка пусть пьёт, это для неё покупалось!
– Не пьёшь, потому что не любишь или потому что вино отравлено? – улыбнулся Фома Фомич, хотя глаза его не смеялись, а только холодно поблёскивали.
– Что? – вздрогнул Головня; губы его сжались, он зло и затравленно посмотрел на Фому Фомича.
– Что? – закричала Палашка. – Ты меня отравить хотел? Ты меня, проклятый, отравить хотел? Я для тебя всё это сделала, а ты меня угробить планировал? – Шаль с головы упала на покатые плечи, светло-русые волосы растрепались, щеки стали пунцовыми.
– Да врут они всё, не отравлено вино, я ведь тебя люблю! Зачем же мне тебя травить? – стараясь говорить убедительно, обратился к ней Головня.
– А зачем ты тогда бутылку открыл? Раньше никогда заранее так не делал!
– Да говорю же, чтобы потом не открывать!
– Послушай меня, Тимофей! – вмешался в перепалку фон Шпинне. – Мы верим, что вино не отравлено. Однако ты должен это доказать: взять и сделать из этой рюмки несколько глотков.
– Да не люблю я вино!
– Сейчас речь не о любви к вину, а о твоей судьбе, давай пей!
Конечно же, начальник сыскной рисковал, заставляя Головню пить вино, ведь агент мог решить, что пора сводить счёты с жизнью. Однако Фома Фомич знал почти наверняка: Головня этого не сделает, он слишком любит жизнь, чтобы вот так взять и умереть. К тому же было ещё кое-что, что держало его на этом свете.
– А и вправду, Тимоша, чего ты не выпьешь? Я же знаю, что ты вино любишь, ты мне сам про это рассказывал… – неожиданно ласково заговорила Палашка. – Зачем же ты теперь хороших людей обманываешь?
– Да не буду я пить, понимаете вы все, не буду! Вот хоть режьте меня здесь – не буду!
– Почему? – на этот раз спросила Палашка и презрительно поглядела на Головню.
– Просто не хочу, и всё!
– Видать, правы вот они! – Сенная девка кивнула в сторону фон Шпинне. – Хотел ты, сукин сын, отравить меня. Потому что не любил меня никогда!
Разговор этот мог перейти в ненужную перебранку, и потому Фома Фомич решил его прервать.
– Дело, Прасковья, не в любви, а в том, что ты ненужный свидетель. Ведь так?
