– Ничего я не знаю, всё напраслина, вы нас, господин полковник, подложно обвиняете, ничего этого мы не делали! – проговорил агент, буйно мотая головой.
– Не делали, всё неправда! – стала подпевать ему Палашка.
– Вы тут ни при чём, да? – кивнул Фома Фомич и рассмеялся. Потом, повернувшись к Кочкину, сказал: – А узнал Головня о том, кто у них утащил вторую голову турчанки, в Сомовске, когда они с Бобриковым следили за Сиволаповым и подслушали разговор, где городовой рассказывал Коломятову об отрезанной голове. Правда, становой пристав посчитал это пьяными выдумками. Тогда-то, наверное, и родился у Головни план, как пробраться в квартиру Сиволапова. Как следствие запутать, как станового пристава приплести… Напридумывал он всякого. И бабой переодевался, и Коломятова в доходный дом поселил, а потом пустил его по всему Татаяру квартиры менять, а он там в Сомовском уезде по деревням мотается и ни слухом ни духом. А уж в донесениях о слежке какую фантастику писал, любо-дорого, то Коломятов пошёл туда, то Коломятов пошёл сюда. Палашку в баню посылал, чтобы совсем нас с толку сбить. Но допустил ты, друг ситный, – начальник сыскной повернулся к Головне, – несколько ошибок. Первое: тебе не нужно было упоминать ни живодёрню, ни парикмахерскую Кулибабы. Ты же там был, и тебя люди запомнили и рассказали, что человек, похожий на Коломятова, туда не приходил, а вот другой, похожий по описанию на тебя, был. И вторая ошибка заключается в том, что пошёл ты на рынок к торговцу воском, и именно к тому самому, что иногда Меркурию Фролычу кое-что сообщает, и ты знал об этом, потому и пошёл именно к нему, переодевшись бабой, чтобы торговец рассказал об этом Кочкину. Хотел, наверное, нас совсем запутать. Женщину с улицы Аграфены Купальницы чуть под монастырь не подвёл. И третья ошибка заключается в том, что ты лишенец и, сукин сын, решил нас с Меркурием Фроловичем перехитрить. И вот тут ты, Тимофей, оступился, и случилось это на краю пропасти, и ты в неё свалился, но до дна ещё не долетел, ты ещё падаешь. А вот когда дна достигнешь, тогда и расшибёшься!
– А как Головня перетащил на свою сторону Бобрикова? – спросил Кочкин.
– Да как – наверное, денег посулил. А Бобриков ещё одного агента привлёк – Демидова, да ещё Палашка, вот вчетвером и дурили они нам голову. Но Бобриков (я уж про Демидова и не говорю), скорее всего, был не в курсе замыслов. И если бы не жадность и желание быстро обогатиться… Ты ему сколько пообещал? – глянул на Головню полковник.
– Не понимаю, про что вы! – ответил тот.
– Не понимает! Ну да ладно. А Бобриков, конечно же, нарушил устав и будет наказан, но он ни при чём. А Головня – человек хитрый, когда припёрло, решил на него всё свалить.
– Как это Бобриков ни при чём? Это он Сиволапова убил, это не я! – выкрикнул Головня. И так громко и пронзительно, что Палашка от неожиданности втянула голову в плечи и глаза прикрыла.
– Ну, это следствие будет разбираться, кто кого убил. Анисим Фёдорович Сверчков, дай ему Бог здоровья, уже, наверное, устал версии строить. Оголодал, озлился, сейчас он вас, невинных, как мослы обгрызёт и обглодает, ничего не останется. Но я знаю, что Сиволапова убил ты; доказательств, правда, мало, но, думаю, следователь добудет, – чего-чего, а землю носом рыть он умеет. Да и Бобриков, если говорить правду, жидковат для убийства… И он, Бобриков, да и Демидов тоже, будут, вот увидишь, на суде свидетельствовать против тебя и подельницы твоей – Палашки…
– А я не виноватая! – перебивая фон Шпинне, заявила пришедшая в себя сенная девка и принялась тянуть одеяло на себя. – Я ничегошеньки не знаю, никакого места потайного не видала, на голову эту вообще в первый раз гляжу, я её и в руки бы не взяла, мерзость этакую, всё напраслина!
– Опять же, повторюсь специально для тебя, красна девица, во всём этом будет разбираться судебный следователь Сверчков. А наше дело закончилось. И ты нам вообще должна спасибо сказать да в пояс поклониться, что жива осталась, ведь Головня на самом деле хотел отравить тебя, чтобы все денежки и ценности присвоить. Делить всегда плохо, а складывать и умножать – хорошо! Вот он и решил сложить твою долю да свою… В школе учился, может быть, и не очень хорошо, однако эту премудрость понял и запомнил.
– Да что вы такое говорите? Как же он мог сложить, когда даже не знает, где я деньги прячу! – возмущённо выпалила Палашка и тем самым выдала себя с потрохами.
«Баба – дура!» – мелькнуло одновременно и в голове чиновника особых поручений, и уже бывшего агента Тимофея Головни.
– Какие деньги? – удивлённо уставился на неё фон Шпинне.
– Мои деньги, мои, и ничьи больше! Я за них столько претерпела, столько претерпела…
– Те, что ты украла у купца Пядникова? Никакие они не твои, их придётся вернуть наследнице – Людмиле Ивановне Пядниковой.
– Людка ничего не получит! Я их вам не отдам! А вы их не найдёте! Я так спрятала, что никто не найдёт! – жарко, с придыханием говорила Палашка, слюна мелкими брызгами летела из её рта.
