Снова покидая здание, Самшер не мог избавиться от ощущения, что он упускает из виду нечто очевидное, что лежит у него под носом. Он не знал, что еще предпринять, кроме как выслеживать любовника девушки, который, в чем он почти не сомневался, и был ее убийцей. Если все это действительно имело отношение к секс-трафику, тогда ему, Самшеру Сингху, стоило заранее расписаться в собственном бессилии. У руля такого бизнеса стояли гораздо более крупные фигуры, обладающие куда большей властью и деньгами. Он ничего не смог бы сделать: ему быстро дали бы по рукам. Он пришел в полицию не для того, чтобы наводить порядок в городе или исправлять чужие ошибки. Так бывает только в кино, но он не встречал ни одного человека в полиции, кто поступил бы на службу, следуя за мечтой о всеобщей справедливости. Время от времени такие романтики все же появлялись. В участках к ним относились с опаской, и их неизбежно ожидала ссылка в какую-нибудь глухомань. Самшер не хотел быть героем. Ему нравились фильмы, где героем выступал хороший полицейский, и таких фильмов было много. Однажды он даже повел жену на премьеру, из-за чего мать штормило не одну неделю, но у него никогда не возникало желания быть похожим на этих бравых копов. Он хотел тихо состариться, купить квартиру в южной Калькутте и получать приличную сумму взяток. Он не хотел умирать.
Лали сидела на краю односпальной кровати, уставившись на стены мятного цвета и единственный портрет Махараджи, воздевающего руки в благословении. Она знала, что прошло несколько дней, но сколько именно прошло, не могла сказать с уверенностью. После насыщенности, злости и усталости первых сорока восьми часов дни просто перетекали один в другой. Лали запоминала все мелочи вокруг, внимательно наблюдала за лихорадочной сменой событий, фиксировала в памяти незначительные детали, в то время как общая картина, объясняющая, почему и где все это происходит, ускользала.
Заведение работало как часы. В первую ночь их четверых, включая Соню, согнали в спальный корпус, спрятанный в дальнем углу комплекса. Сопровождающие дали понять, что сначала они примут душ и переоденутся в свободные белые халаты, предоставленные севиками, после чего разойдутся по своим комнатам. В дортуаре женщины, одетые в белое, с покрытыми длинной белой тканью головами, передвигались как зомби, никогда не глядя в глаза. Лали заметила, что они выходили в строго определенные часы, направляясь в большую столовую для общей трапезы, в то время как ей и близняшкам ужин приносили в стальных тарелках. Еда была скромная, ее оставляли накрытой за дверью, как будто они заразные больные, как будто несут чуму в складках своей плоти. Лали понимала природу этой невидимой проказы. Видела, как ее коварные щупальца захватывают людей, превращая их в неприкасаемых, недочеловеков. Ее мать обычно выбрасывала несъеденную еду на мягкий суглинок у реки, куда больные, настоящие больные, приходили в поисках пищи, когда дожди забывали дорогу в их деревню. И здесь всякий раз, когда она брала в руки эти блестящие стальные тарелки, разделенные перегородками на секции для даала, овощей и маринадов, она чувствовала царапину чумы. Но она не могла обойтись без еды и душа, к тому же спорить было не с кем.
В комнате рядком стояли четыре односпальные кровати. Соня устроилась в дальнем углу, Лали решила занять среднюю кровать и предоставить девочкам другой угол. После того как душ смыл грязь с лиц близняшек и разгладил их спутанные волосы, Лали увидела, что они довольно симпатичные и еще моложе, чем она предполагала. Одна из них отказалась от еды, свернулась калачиком на кровати и тихо скулила. Сестра держала руку на ее талии и неподвижно сидела рядом.
— Как вас зовут? — прошептала Лали.
Девочка, утешавшая сестру, провела языком по сухим губам.
— Я — Дурга, а она — Лакшми.
— Это мадам Шефали послала вас сюда? Вы работали на нее? — спросила Лали, стараясь говорить тихо, чтобы не напугать девочек.
Ей было любопытно — она никогда не видела девочек в «Голубом лотосе». Там, конечно, были молоденькие девушки, но она уже давно не встречала таких малышек под крышей мадам.
Дурга медленно помотала головой:
— Тот дядя… он привел нас сюда.
Лали спросила:
— Который из них?
— Тот, что сидел рядом с нами, в темных очках.
— О, Рэмбо, — сказала Лали, и Дурга кивнула. — Где он вас нашел?
— На станции Силдах.
— И что вы там делали? Где ваши родители?
Дурга снова помотала головой и опустила взгляд на свои руки, сложенные на коленях. Лакшми повернулась на бок и захлопала ресницами, глядя на Лали. А потом произнесла все еще хриплым от слез голосом:
— Родителей нет. Тот дядя сказал, что даст нам работу, еду и жилье, если мы пойдем с ним. Он отвез нас в другое место, в Калькутту — я не знаю куда, — и мы жили там два месяца.
Дурга добавила, словно перехватывая эстафету:
— Он приводил к нам… мужчин. Иногда мы были вместе, я и Лакшми, а иногда делали это порознь. В первый раз было ужасно. — Она закрыла глаза, сжала кулаки и слегка содрогнулась.
