Рэмбо пришлось напомнить себе, что он не делал ничего такого, чего не должен был делать. Он действовал по приказу мадам Шефали. И то, что девочек нужно было доставить сюда, подержать здесь какое-то время, а затем вывезти, означало, что Махараджа не мог пребывать в неведении. Конечно, он знал. Как знал и этот кроткий управляющий, вселявший в Рэмбо безотчетный страх.
Рэмбо попытался успокоиться, убеждая себя в том, что он всего лишь очень маленький винтик в колесе.
— Да… да, — ответил он. — Та сторона просит отправить девочек.
— Мистер Майти, — прервал его управляющий. — Меня это не интересует. В конце концов, это касается только вас и вашей мадам. У нас есть соглашение. И незнание некоторых аспектов — тоже часть сделки.
Рэмбо молчал. Он не знал, как ориентироваться в этом новом мире секретности. Сосредоточился на тропинке, что бежала впереди. Лунный свет заливал заросли деревьев и кустарников, придавая всему резкие очертания. Под тяжелыми шагами хрустел сухой подлесок, и он пытался найти успокоение в этих звуках. Ему ничего не угрожает, он выберется отсюда и станет богатым.
— Эта жара просто невыносима, — сказал управляющий. — Даже в такой дали от города дышится не легче. Обычно вечером у нас дует морской бриз, поскольку мы находимся намного ближе к Даймонд-Харбор, чем собственно Калькутта, но, похоже, везде становится хуже. Надеюсь, скоро начнутся дожди.
И в самом деле далеко от города, подумал Рэмбо. Внезапно его охватил ужас, заставив резко остановиться. Далеко от города. Плоть от плоти уличный мальчишка, он научился резать сломанным лезвием бритвы задние карманы и дамские сумочки раньше, чем писать свое имя на листке бумаги. Улица воспитала его, взяла под свое крыло неграмотного несчастного парнишку и вывела его в большую жизнь. Он накрепко выучил уроки хитрости, обмана, воровства и шулерства. На городских улицах Рэмбо знал, кто он такой. Но здесь, в этом бескрайнем саду, где правит всемогущий безумец, откуда до моря ближе, чем до города, он мог только плыть по течению, барахтаясь по-собачьи и пытаясь прибиться к берегу.
Они договорились, что Малини будет ждать ее у чайного ларька Баппы. Дипа торопилась, шагая быстро, едва не срываясь на бег. Припарковаться здесь трудно, и чаще всего она ездила на такси. Сегодня ее подбросил Висхал. Она не сказала ему ни слова за всю дорогу, пока они медленно двигались в потоке, останавливаясь в многочисленных пробках и перед бесконечными светофорами. И теперь она могла различить Малини — девушка стояла возле «Голубого лотоса» и, хмурясь, рассеянно вглядывалась вдаль.
Они шли по коридорам, почти не разговаривая, разве что перебрасывались именами женщин-квартиранток, сверяясь со списком, отмечая тех, кого знали, и тех, кто «пропал». Вошли в комнату, где раньше проживала Нимми. Малини отыскала ее имя в списке, аккуратно напечатанное округлым бенгальским шрифтом с причудливым переплетением букв, и шариковая авторучка зависла над соседней графой.
— А где дети? Они их тоже забрали?
Дипа пожала плечами, оглядывая комнату. Несколько зеленых перцев чили в горшках стояли на полу, два лайма, растоптанные грязным ботинком. Нимми, должно быть, только закончила обедать или, может, поленилась вымыть посуду. Алюминиевая кастрюля в углу покрылась плесенью, хотя остатки пищи были тщательно выскоблены.
Некоторые комнаты оказались заперты, на дверях висели тяжелые железные замки. Где-то уже заселились новые жильцы. Хотя среди всех районов Калькутты Сонагачи выделялся неоправданно высокими ценами на недвижимость, комнаты здесь пустовали недолго.
— У них в сумочках презервативы, немного денег, они позвонят, когда будут готовы, и вернутся, — сказала Малини, но казалось, будто она разговаривает сама с собой.
Дипа просто кивнула.
— Те, кто постарше, знают, что это обычное дело. То, что они творят, это atyachaar[56]. — Малини кивнула в сторону окна, указывая на воображаемого полицейского. — Приходят сюда, разрушают shongshaar[57], этот дом, который мы создали кровью и по́том. Какое право они имеют? — Дипа заметила, что Малини дрожит, сжимая руки в кулаки. — Это наш дом. — Малини почти кричала.
Да, это дом. Дипа знала. А как иначе назвать то место, что создано твоим телом, выцарапано когтями и зубами? Для большинства это единственный дом, который они когда-либо имели, единственное место, где они познали дружбу и любовь, где их проведывали, когда они лежали пластом, сгорая в лихорадке.
Два десятилетия назад, впервые ступив в Сонагачи, Дипа пришла в ужас. Она хотела спасти их всех — женщин, половозрелых девочек, детей с широко распахнутыми глазами. И на протяжении этих двадцати лет она узнавала из каждого анекдота, каждой истории, рассказанной со смехом, со слезами или невозмутимо, что это единственное место, где женщины могли существовать, ощущая нечто близкое к достоинству и гордости. Что это их дом и он принадлежит им, а не мужьям, отцам, или сутенерам или кому там еще. Пусть это достоинство искореженное, хрупкое, со следами побоев по всему телу, но иногда даже оно значит очень много.
