Смерть в стекле полностью

Она вполне могла бы быть контрабандисткой, думает о себе миссис Бибби. Перевозила бы нелегальные товары. Или была бы речным пиратом! Хромая нога у нее уже есть.

Тихое поскребывание.

– Если расскажу историю, ты уймешься?

Шум мгновенно прекращается.

Миссис Бибби удобнее устраивается на стуле, делает глубокий вдох. Умиротворенная качкой, она начинает.

– Итак, в былые времена…

Любая служанка была собственностью господина и госпожи, как лошадь или чайная чашка. Да и сейчас это так, с тех пор ничего не изменилось. В благодарность за опухшие коленки и скрюченную спину, согбенную под бременем тяжелой работы, служанка получала жалованье, кров и, по уходе, превосходную «рекомендацию».

К несчастью, подруге Доркас, Делле, досталось не столь теплое местечко.

Пока Доркас училась читать и писать, Делла отбивалась от приставаний хозяина. Хозяйка сквозь пальцы смотрела на шалости мужа, но за своим столовым серебром следила зорче орла. Через пять лет безупречной службы Деллу безо всякой рекомендации выпихнули на улицу за то, что ложечка для горчицы оказалась не в надлежащем месте.

В двух днях пути Делла нашла полуразрушенный домик и, с разрешения фермера, занялась земледелием. Трудилась не покладая рук, кое-как сводила концы с концами, жила тихо и незаметно, в полной безвестности. Делла стыдилась такой жизни и опасалась, что знакомство с ней повредит репутации ее подруги, поэтому не пыталась искать Доркас. И когда наконец Доркас узнала про Деллу…

Миссис Бибби умолкает. Она проводит рукой по лицу и поднимает глаза к деревянным небесам.

Деревянные небеса отзываются скрипом, не предлагая в ответ ничего более мудрого, чем плеск воды, разрезаемой баржей. Тишину душистого пряного сумрака нарушает едва уловимый стук.

– На этом все, Кракен, – глухим голосом говорит миссис Бибби. – Та история закончилась плохо. Даже ты не заставишь меня воскресить ее в памяти.

Она закрывает глаза и сдвигает брови, погружаясь в горькие воспоминания, и девочка в сундуке затихает, не тревожа ее.

А баржа плывет вперед, сквозь бурление реки, ибо Темза пробуждается, течет быстрее. Над водой разносится какофония звуков: звон колоколов, плеск весел лодочников, тарахтенье паровых двигателей, гомон детских голосов и нестихающие крики водоплавающих птиц в вышине. А баржа плывет вперед. Мимо набережных и шлюпочных мастерских, мимо пакгаузов и причалов, мимо зданий и шпилей. Мимо старинных пивных с покосившимися балками, которые клонятся к реке. Вперед плывет баржа. А вокруг уже снуют почтовые и пассажирские суда, колесные и винтовые пароходы, лодки и ялики, паровые яхты, паромы и буксиры. Самые разнообразные суда и суденышки бороздят благодетельные грязные воды бездонной, мелкой, стремительной, заиленной, раздираемой глубинными течениями Темзы. Река – ворота Лондона, по которой корабли со всего света прибывают в город и убывают в разных направлениях: в Индию, в Америку, в Балтийское, Черное и Средиземное моря. Река – беспорядочное нагромождение рангоутов и такелажей, флагов и парусов, мачт и закопченных дымовых труб. Миллуоллские доки принимают мрамор и древесину, Санта-Катарина – табак и вино, Лаймхаус – уголь, Сэррей – пшеницу, ну а на верфь Батлера, конечно же, привозят чай!

Баржа приближается к Дептфорду, минуя пароходные пристани и газовые заводы. Несется по воде, словно ведомая судьбой.

На берегах реки поднимают вой собаки, кошки ощетиниваются и фырчат. Младенцы и пьяные горланят и вопят, внезапно охваченные непонятным страхом, который сразу же улетучивается, как только баржа проплывает мимо.