Вон как трещит ее бесплодное чрево – будто зрелый стручок гороха! Грудь, молодость увядают; губы – нецелованные; ноги никогда не раздвигались. Налетай! Налетай! Она еще полна жизни, пышна, в ней есть пыл! А ляжки какие! А на зубы взгляните! Кто ее возьмет? Кто ее возьмет?
Может быть, вдовец, клерк, наживший десять детей и пианино, образец прилежания и упорства – он всего добился сам! Своей семье он каждый день читает вслух Сэмюэла Смайлса [47]. Нет? Ну тогда литератор, сгорбленный, втрое старше ее по возрасту: она сама будет читать ему вслух после того, как уложит в постель! Или, может быть, брак по любви с каким-нибудь лощеным негодяем, который будет искать ее расположения, женится на ней и станет готовить ей кофе –
И тут в Брайди мгновенно всколыхнулась жгучая ярость, охватывающая любую нормальную женщину, которую возмущает ее стоимость, да и сам факт, что у нее вообще есть стоимость. Она свирепо смотрит в зеркало.
Так как же насчет любовника?
Ее взгляд смягчается.
Она пытается увидеть себя их глазами: губы приоткрыты, на щеках прелестный румянец, буйные волосы так и хочется наматывать на пальцы и целовать.
Из-за двери раздается деликатное покашливание.
Брайди надевает ночную сорочку, накидывает на плечи шаль, волосы беспорядочно запихивает под ночной чепец.
Подойдя к двери, она прислушивается: до нее доносится шарканье. Наверняка подтягивает на себе панталоны, ноги елозят в ботинках. Татуировки блуждают по его лоснящейся коже. На выпуклостях спины и широких плечах взрываются чернильные ядра, вылетающие из орудий боевого корабля. Удивленная русалка наматывает якорную цепь на его мускулистую руку и сворачивается клубочком у него под мышкой.
Брайди трогает дверь. На этом уровне, должно быть, находится его грудь. Она закрывает глаза, представляя, как ее пальцы скользят по его груди, прокладывая тропинку к шее, а он берет ее руку в свою и целует ладонь. Другой рукой он едва-едва давит ей на поясницу, привлекая ее к себе, наклоняясь к ее лицу.
– Брайди, ты одета?
Она отступает от двери.
Сегодня, как и в предыдущие вечера, они сидят вместе перед камином. Брайди курит, глядя на огонь. Руби смотрит на Брайди.
Она сообщает ему новость, которую узнала от Прадо. Лицо ее непроницаемо. Запинается только раз – когда называет имя Гидеона Имса. Руби отмечает, что при этом она крепче сжимает в руке трубку и говорит медленнее, чем обычно, взвешивает каждое слово. Он слушает не перебивая, пока она не заканчивает свой рассказ.
Руби улыбается ей, но улыбка у него натянутая – и не улыбка вовсе.
– Ты красивая решительная женщина, взрослый человек, – говорит он. – Теперь Имсу вряд ли удастся тебя запугать.
Брайди не отвечает.
– Ну что, по-твоему, он может сделать, Брайди? Ведь он только вернулся, к нему приковано внимание всего Лондона.
– Руби, ты его не знаешь.
Брайди сидела одна в сенном амбаре Олбери-Холла. До чего же это было унылое утро! Минувшим вечером домой неожиданно вернулся Гидеон, за несколько недель до окончания учебного семестра. Более неудачного времени придумать было нельзя. Доктор Имс уехал на несколько дней, поскольку ему предстояло выступить в суде в качестве судмедэксперта. А миссис Имс, как назло, пребывала в дурном расположении духа. Ужаснейшее стечение обстоятельств. Мать и сын на целую неделю получили полную свободу творить все, что им заблагорассудится, потворствуя собственным прихотям и капризам.
Но Брайди за год многому научилась. Теперь ей было не больше двенадцати лет, не меньше десяти, и она в усадьбе знала каждый уголок. При необходимости могла спрятаться так, будто ее вовсе не было.
С приездом Гидеона Олбери-Холл обезлюдел. Домом управляли невидимые руки – слуги-тени. Никто не шатался по двору, не составлял компанию миссис Донси у плиты и даже словом не перекидывался на лестницах. Все, кто мог, находили повод убраться подальше из усадьбы, вызываясь выполнить то или иное поручение в городе.
Обычно Брайди пряталась в помещении для пересадки растений или в прачечной, если в этот день не стирали белье. Однако кошка, обитавшая в амбаре, недавно окотилась, и у Брайди вошло в привычку скармливать новоявленной мамаше копченую селедку из своего завтрака. Находиться близ конюшни было рискованно: Гидеон любил ездить верхом и всегда имел при себе кнут. Но Брайди не посмела перенести кошку в другое место, потому как садовник сказал, что ее это собьет с толку и она съест своих котят. И Брайди связала себя обещанием каждый день навещать кошку, ибо та выглядела изможденной, ее черно-белая шерстка потускнела. Котята резвились, кувыркались и мяукали, раскрывая-закрывая свои крошечные розовые ротики. Брайди нашла ящик с высокими бортами, выстлала его чистой соломой и поместила туда все кошачье семейство, дабы котята не разбегались и королеве не приходилось таскать их за шкирку в устроенное для них гнездышко.
Кошка лизала руку Брайди, а та гладила ее по голове – бережно и с огромным почтением.
