– Правильное слово вы подобрали. Люди ее круга хорошо едят, имеют доступ к лучшему образованию. Те, про кого пишут в учебниках, заходили к ее папе на чай. Ольга была прекрасна. При знакомстве я была очарована. Роскошь работать в музее, как Лена, я позволить себе не могу. Рынок такой. На нем очень мало денег. Сейчас я спокойно отношусь к тому, что некоторые мои клиенты – бездари, нарциссы. Люди поверхностные, плохо образованные, неначитанные. Меня они приобретают как накладные ресницы в салоне красоты. Вот, специалист признал, что я разбираюсь в искусстве. Это правда была, про хейт. Когда вышли книги, меня обсуждали в сети активно. Вес, внешность, ребенка без мужа. Писали: «Я знаю, где ты живешь». Мне казалось, рядом с Ольгой я защищена.
Да, защищена. Ото всех, кроме Ольги. На Кипре, где Смородина с женой несколько раз отдыхали, мужчину, который не платил алименты, сажали в тюрьму. Но тюрьма в его случае была половиной беды – ему просто переставали подавать руку все знакомые. Подвергали доброму древнегреческому остракизму без изгнания из города. В России назначенные судом три тысячи мужчина мог не платить годами, и никто не видел в этом проблемы. И, конечно, Таня винила во всем себя. Добавим к этому детскую веру в то, что «в глубине души все люди хорошие».
– Мне кажется, я понимаю, что вы чувствовали.
– Нет. Вы из сытых. Почему я так думаю? Потому что вы вдумчивый, неторопливый. И сумели сохранить свою сложность. Навык объемного взгляда на проблему. Я это чувствую. Я бы предположила, что вам не приходилось выбиваться из сил, отдавая все, что заработали, просто чтобы выжить. Люди разные, но из чувствительного человека такой опыт выбивает всю нежность. У вас было время, чтобы читать художественную литературу уже во взрослом возрасте – это бесценно. Слышу по вашей речи. Завидую, да, но не слишком. Некогда. Жизнь несправедлива, и никогда не будет такой.
Смородине нечего было на это сказать. Он вспомнил друзей юности. Все они по этим меркам действительно были «из сытых». А как сложилась судьба тех гуманитариев из провинции, которые приезжали на сессии, а потом снова уезжали домой укладывать асфальт? Он не знал.
– Я много раз заикалась о каком-то договоре, но она устраивала истерики. Как? Как я могу ей не доверять, когда она так заботится обо мне? Тут шарфик подарила, а тут сумочку не домработнице, а мне, Тане. Сейчас я понимаю, что ей просто было важно присвоить мой талант, а заодно и насладиться моими мучениями. Садистическая личность. Понимала ли я свое место в ее свите? Прекрасно.
– С самого начала?
– Нет, конечно. Это я перед вами пытаюсь казаться рациональнее, чем есть. Был момент, где-то за полгода до ее смерти. Мы говорили по телефону, она ворковала, как обычно. А потом попрощались, но она не нажала отбой. А я телефон просто не успела отключить, я все медленно делаю. И я услышала, как она говорит Данииле, что звонил колхоз.
Таня прикусила язык. Смородине стало любопытно, что еще сказала Ольга, но оно того не стоило. Таня готова была заплакать.
– Не повторяйте. Эти слова сказаны жестоким человеком. Она вас не видела, видела только то, что ей было удобно. Она и не могла почувствовать, как вы умны, какой высокий у вас уровень рефлексии и какие широкие взгляды. Ей нечем. Она наверняка говорила, что она одна может вас оце- нить.
– Да. Что у нас глубокая внутренняя связь. «Везде, куда я пойду, я возьму с собой Таню». На деле планы у нее были совсем другие.
– Ее «я люблю тебя» значит «я хочу тебя съесть».
– Было физически больно все это понимать. Я помню, как лежала на кровати и было такое ощущение, что я не знаю, как вдохнуть. Понимаете? Я же всю жизнь слышала про себя, что я не такая как надо, слишком медлительная, слишком много заморачиваюсь. Потом я лет пятнадцать думала, что меня зовут «неформат». Мне казалось, я наконец нашла своих. А я была для них шутихой. Принимала высокомерие за талант! А жалость за любовь. А когда все сложилось в цельную картину, я уже не могла этого развидеть. И развернуться, и уйти не могла – зависела от каждых десяти тысяч. Она начала регулярно платить только потому, что я завела других клиентов. Поняла, что потеряет меня. К тому же сама написать книгу она не может. Чтобы писать об искусстве, надо сначала искусство прочувствовать. Ей же чувствовать было нечем. Собственно, эту свою душевную дефицитарность она и хотела погасить покупными текстами. Но ей не нужен был творческий процесс, ей нужно было, чтобы все признали, что она талантлива. И не разоблачили. Она догадывалась, что я ей тоже для чего-то нужна, но глубоко в эту мысль не вникала. «Сделана топором из валенка, лицо-блин, претензии на грацию души при абсолютно крестьянском устройстве». Мол, некрасивая женщина своего места не понимает. Но это за глаза. В лицо она называла меня гением.
– Приятно.
– В период знакомства ‒ очень. А потом? В период лютого безденежья я работала продавцом в магазине одежды. Очень скоро перестаешь думать, приятно тебе или нет. Просто исчезает этот вопрос.
