А оно действительно было трудным, страшным, безнадёжным. Кривой Коготь постоянно говорил о том, что оборотней убивают люди, но и в стае тоже убивали. Преступления совершались и здесь: то кто-то погибнет в драке, то женщина специально вызовет у себя выкидыш, то кто-то попытается сбежать, а то - и это считалось самым страшным проступком - произойдёт покушение на вожака. Вид казни был только один: приговорённого сначала страшно избивали, а потом сбрасывали ещё живым в пропасть.
Тальнар, разумеется, в круг посвящённых в план Когтя не входил. Он выполнил первую часть своего задания, провалил вторую и теперь был своему вожаку не нужен. Должно быть, Кривому Когтю доставляло удовольствие видеть, как быстро Тальнар теряет остатки мужества, превращаясь в подобие покорной скотины. Кривой Коготь нимало не беспокоился о том, что несчастный юноша сбежит: он прекрасно знал, что Тальнару некуда идти, а даже если и было куда, он всё равно не ушёл бы.
В день, когда Тальнар узнал о смерти Веглао, он приговорил себя без права на амнистию и смягчение наказания. Он бродил по подземелью и горам, безропотно выполнял свои обязанности по охоте и собиранию хвороста, спал с Заячьей Губой. Иногда по ночам он обнимал её, сонную, и она счастливо льнула к нему, точно мотылёк, радующийся теплу и свету. Он по-своему привязался к ней, но не чувствовал ничего, похожего на радость, когда она смотрела на него со счастьем, нимало не красившим её изуродованное личико. Точно такое же счастье было когда-то на лице Веглао, когда она танцевала с ним, а воспоминания о Веглао не доставляли ему никакого удовольствия.
В пещерах было темно, душно от недостатка свежего воздуха и холодно от вековых нагромождений камней. В затхлом и спёртом воздухе стоял едкий запах человеческого тела, дыма, горелого мяса, а после полнолуний - ещё и крови. И потому Тальнар не любил их. Ему быстро опротивело то, что осталось от былого величия этого города, имя которого исчезло из памяти людей вместе с именами тех, кто вырубал в скале эти коридоры со сводчатыми потолками, залы с восьмиугольными колоннами и маленькие комнаты. Он проводил там ровно столько времени, сколько было нужно - приходил туда лишь для сна и еды, и, конечно, чтобы послушать речи Кривого Когтя. А в оставшееся время от работы (а часто и вместо неё) он уходил бродить по горам.
Горы были невероятно, невообразимо старыми. Они возникли в незапамятные времена, когда вся планета была покрыта морем - вылились лавой из огромной трещины в лопнувшей земной коре и застыли в холодной воде языками каменного огня. Они стояли незыблемыми сотни тысяч лет, и теперь, когда море отступило от них далеко-далеко, медленно умирали, каждый день проигрывая битву солнцу, ветру и пыли. Скалы покрывались трещинами, в которые забивался песок, и потом эти трещины становились всё шире и шире, и от скал отваливались куски сухой и колючей породы, падали вниз, разбивались с ужасающим треском, преграждали русла жалких речушек. Камни эти крошились, если на них наступить, их острые края топорщились, как гребни на спинах местных ящериц. Под ними выкапывали норки ящерки и местные змеи. В их сколах отпечатались следы гигантских моллюсков и рыб, которые когда-то бросали взгляды своих выпуклых глаз в те же пропасти, в которые теперь с замиранием сердца смотрел оборотень Тальнар.
Жизни здесь было не так уж много, но она была. Временами можно было заметить на скале серо-коричневую серну, отважившуюся подобраться слишком близко к оборотням, услышать уханье сычика, сухую трещотку гремучей змеи, повстречавшей врага. Меж камнями за платочки принесённой ветром земли жадно цеплялись корешками красный и серебристо-зелёный вереск, кусты терновника и пышных лиловых рододендронов, самшит и можжевельник, острая, как скопище игл, трава расторопша, сосёнки, мирт и алые маки, при взгляде на которые казалось, что из скал по капельке выступает лившаяся здесь веками кровь. За камни цеплялись хилые кустики дикого винограда, который, казалось бы, было невозможно есть - такой он был костистый и кислый - но маленькие оборотни, которым рассчитывать на какое-нибудь другое лакомство было нечего, постоянно его собирали, и его сок оставлял серовато-сиреневые пятна на их губах и пальчиках. На скалах росли кривые сосны с плоскими чёрными вершинами, серые оливы, чьи недозрелые твёрдые ягодки раскачивал ветер. Тальнар иногда бродил целыми днями, не боясь заблудиться - ведь чутьё в любом случае привело бы его обратно. И мало-помалу он начал понимать, что любит эти горы.
Они были не похожи на его родную землю - нет, там ландшафт был либо ровным, как скатерть, либо пузырился невысокими дородными холмами. Пыльные улицы Станситри, медленная река в заросших пижмой берегах, душные майские ночи, пахнущие сиренью, блеск мокрых жестяных крыш, на которые сыплются осенние листья, неяркие рассветы, синие тени на январском снегу - всё это казалось теперь ему нереальным, туманным, как будто находилось на другой планете.
