– Вы видели утренние газеты?
Они признают это.
– Читали о взрывах бомб?
– Иес, – говорит Берю, который восхищается Уинстоном Черчиллем.
– А то, – бросает Пино, будто экономит каждую букву.
– Мсье с горы считает, что удар нанесен бандой Греты. А так как до сих пор ничего не известно о них, он валит ответственность на нас. Соображаете?
Берю надвинул обросшую мхом шляпу на свой бычий лоб.
Он как будто загипнотизирован ногтем цвета южной ночи, который торчит из носка.
– Может, он и прав, – мрачно формулирует он, вытаскивает из кармана омерзительный платок, которым трубочист не решился бы заткнуть щель дымохода, аккуратно разворачивает его и извлекает маленькую сардельку, которую и принимается жевать, держа большим и указательным пальцами, как это принято при дворе английской королевы.
– Почему ты говоришь, что он прав? – спрашиваю я.
– Минуточку! – поправляет это жеманное существо. – Он напрасно валит ответственность на нас, но он прав, что связывает эти взрывы с теми, которые не заржавели за Гретой.
– Это интересно, объясни!
– Эта Грета занималась штатниками в Европе. Она собиралась поддерживать режим камеры внутреннего сгорания, так? Ну и вот, это продолжает...
– Ты забываешь, ее шлепнули на наших глазах...
– Ну и что?
Этот довод, как бы примитивен он ни был, меня озадачивает.
– Как ну и что, – ворчу я, – когда с кем-то разделываются таким образом, это значит, по крайней мере, что на него имеют зуб.
– Ну и что? – настаивает Берю, выплевывая на три метра веревочку от сардельки.
– Я предполагаю, что Грету убили, чтобы прикрыть всю эту лавочку. Если бы Старому не звонили каждое утро из посольства, чтобы узнать, как идет расследование, я бы подумал, что эти люди из ФБР пустили Грету под откос!
– Постой, – бросает Толстый, – постой, я должен покумекать. – Все, я готов. Слушай сюда, маленькая головенка: штатники, может, и телефонят боссу для того, чтобы замести собственное дерьмо. Делая вид, что тормошат из-за расследования, они сбивают нас с толку!
– Ты думаешь, они бы взяли на себя такой труд?
– Нет, конечно, – соглашается Берю. Он выдергивает вставную челюсть, чистит ее и, снова расставив стулья в своей столовой, продолжает:
– Почему ты вообразил себе, будто эту секс-бомбу разрядили, чтобы она больше нигде не взрывала? А может, как раз наоборот, ее лишили праздника жизни, потому что ОНА решила выйти из игры? Тогда это меняет всю историю, помнишь, как в той египетской басне, когда Клио14 патриоту показывает свой беспечный нос.
Я ликую.
– Берюрье, милый мой, если бы хоть раз ты в этом году умылся, я бы тебя расцеловал за эти слова!
Действительно, это меняет всю историю. В зависимости от мотива убийства, дело можно рассматривать с двух противоположных точек зрения.
Пино покашливает Он завидует поздравлениям, которые заслужил его напарник. Он тоже любит лавры победителя.
– Нечему особенно радоваться, – брюзжит он. – Нет, это потрясающе, предприняв такие поиски, мы не нашли ни типа с поезда, ни «Мерседеса»
Он противно, по козлиному, смеется.
– Я, послушайте меня, я когда-то знавал одну Мерседес. Она танцевала в «Сфинксе» Это была не женщина – ураган: когда я в первый раз поднялся к ней, она мне устроила такой скандал...
– Короче, – испускает звук Берю, который хочет вернуть себе инициативу, – если мы желаем подвести итог, то надо сказать следующее, или это службы штатников шлепнули Грету, и тогда, естественно, расследование будет безрезультатным, или удар нанесен бандой Греты – и все мы шляпы, как это утверждает Старик!
– Вот замечательно сформулированное уравнение с двумя неизвестными, – говорю я – Только могу тебя заверить в одном, Толстый: штатники не подкладывали бомбу своему послу! Из этого следует, что банда Греты реально существует.
– Ты прав, – соглашается Жиртрест, – значит, ошибки нет, просто все мы ж...
Сделав это заявление, носящее отпечаток самоуничижения, он возвращается к оставленной туфле.
– Замкнутый круг, – вздыхаю я. – Эти типы с поезда как будто растворились во мраке. И все же они где-то есть!
Берю высасывает остаток литровки, кокетливыми движениями вытирает губы рукавом куртки и объявляет, что не может врубиться, где здесь собака зарыта; для ее праха это большая удача.
Именно в эту минуту Пино поднимает личную гвардию. Мой милый пластинчатожаберный бросает в бой все свои серые клетки. Он такой – старый Пиноккио. Последнее ура, последнее тик-так, последнее чуть-чуть!
– Тоньо! Ты наводишь меня на кое-какие мысли, говоря, что они где-то есть.
– Мне нравится равновесие твоей фразы, продолжай!
– Твой «Мерседес» и твоего приятеля искали в Париже, искали в провинции Их искали за границей...
Он останавливается, как старый кошак, у которого закружилась голова на краю водосточного желоба.
– Кончай!
– Он даже не знает, чем закончит, – ухмыляется отвратительный Берю. – Ты что, не видишь, что он поплыл.
Пино артачится. Он пылко и красноречиво заявляет, что за ним есть кое-какое прошлое! И что, если кое-кого и зовут Берюрье, он не может себе позволить насмехаться над таким достойным человеком, карьера которого...
