Ноа Морт недоуменно сводит брови. Я невольно представляю, как в своей голове он перебирает различные фразы, которые когда-либо ему говорили люди, которые смогли бы разбудить во мне понимание или привязанность; набор штампов, вроде: все нормально, ты справишься, все получится. Те самые лозунги для неудачников, которыми так излюбленно пользовалась мама.
— Ты хотела узнать правду. — Наконец, после гробового молчания, говорит Ноа.
— Да.
— Но теперь тебе больно.
Он глядит на меня, будто изучает, будто копается в душе, а я отворачиваюсь, словно пытаюсь закрыться. Но ничего не выходит. Его взгляд проникает даже сквозь кожу.
— Скажи что-нибудь. — Просит он.
— Разве вы не читаете мои мысли?
— Ты ведь просила не читать.
— А вы сказали, что это невозможно.
— Я стараюсь. — Он кивает, а я рассеянно гляжу в пол. Что мне делать?
Мысли сплелись в один огромный шар, и виски пылают от боли. Даже если бы Морт захотел залезть мне в голову, вряд ли бы он что-то понял.
— Я должна идти. — Наконец, шепчу я. — До свидания.
— Ари, — восклицает мужчина, и я невольно замираю на месте. Гляжу на него, поджав губы. Он сглатывает и недоуменно подходит ближе. — Возвращайся.
Вернуться? Куда? А главное — зачем. Неожиданно все окрасилось черным цветом, не помню, чтобы когда-то я ощущала подобное внутри: тлеющую пустоту и растерянность.
С мотрю в глаза Ноа, а затем сжимаю в тисках ремень сумки и выхожу из кабинета.
Я несусь вдоль коридора, наблюдая за плавающим горизонтом. Двери вытягиваются, стены темнеют, сжимают меня в неистовых объятиях, будто пытаются задушить, будто им все равно, кого поймать в ловушку. Главное упасть на плечи, а Судьба решит, что будет.
Я почти уверена, пожар в груди ненастоящий … Кожа не может так пылать. А легкие не могут так гореть. Но правдой, несмотря на все мои мысли, является то, что происходит, а не то, что творится у меня в голове. Возможно, огня и нет. Его не видно. Но внутри меня определенно сгорают последние остатки смелости и разума. Быть храброй — дар, не все им обладают. Принимать удары и стоять ровно — очень трудно. И люди падают. Падают все. Разница лишь в том, кто поднимается.
Я прохожу мимо девушки за регистрационным столом и рвусь к выходу. Переступив порог здания, вскидываю голову, закрываю глаза и глубоко втягиваю прохладный воздух. Я должна сделать что-то с кровью, пропитанной ненавистью, злобой, обидой. Я должна.
— Ари? — Это Норин. Я слышу, как хлопает дверца машины.
Опускаю подбородок и вижу тетушек. Они смотрят на меня. Наверно, хотят узнать о том, что произошло. Но я не могу сказать. В горле будто иголки. Во всем моем теле будто иголки, и они торчат из меня, словно пики, кровоточат и горят.
— Что случилось? — Беспокоится Мэри-Линетт, подходит ближе, а я отступаю назад. Н е могу стоять ровно, меня колотит, будто на улице неистовый мороз. — Ари, что с тобой?
— Что Ноа тебе сказал?
Я не отвечаю. Неожиданно до меня доходит, что все сказанные мной слова окажутся ложью. Злость не даст сказать то, что я действительно думаю. Она исказит смысл.
Стискиваю зубы и срываюсь с места. Бежать. Мне нужно побыть одной.
— Ари! — Мэри идет за мной. — Что происходит? Куда ты?
— Хочу привести в порядок мысли.
— Какие мысли? Что произошло в кабинете Морта?
— Ничего.
— Ари! Постой!
Мэри хватает меня за руку, но я резко выворачиваю ладонь и восклицаю:
— Оставь меня в покое!
— Ари, что ты… — Глаза тетушки покрываются пеленой. Она непроизвольно отступает назад, пусть и пытается, хочет, должна подойти ближе! Но не может, мой дар не позволит.
Укол вины впивается в мою грудь. Я хватаюсь ладонями за лицо, слежу за тем, как у Мэри-Линетт глаза наливаются отчаянием, страхом, и шепчу:
— Прости, я не хотела. Прости я…, — встряхиваю головой, — это случайно.
— Ари, поехали домой. — Рассудительным тоном просит Норин, делая крошечный шаг ко мне навстречу. Она сглатывает. Я вижу, как предательски подрагивают ее тонкие губы, но не шевелюсь. Будто к зверю, Норин идет ко мне, приподняв ладони, а я молчу. — Давай, приедем домой и все обсудим.
— Нечего обсуждать.
— Ари, садись в машину.
— Нет, — я покачиваю головой. — Простите, пожалуйста. — В горле застревает колючий ком из вины и обиды, но я стою на своем. — Я не поеду. Я должна побыть одна.
— Побудешь одна дома.
— Уезжайте.
— Прекрати. — Железным голосом отрезает тетя Норин, вонзив в меня пронзительный взгляд, словно клинок. Она подается вперед, сжав в кулаки пальцы. — Не делай этого.
Но я сделаю, я знаю, что смогу, и поэтому не думаю ни о чем. Свожу брови и шепчу, смотря Норин прямо в глаза:
— Уезжайте и не ищите меня, — она застывает, и я повторяю громче. — Уезжайте!
Принуждение работает так слаженно, словно я всю жизнь им пользовалась. Глядя на меня, Норин отходит назад, борясь и крепко стискивая зубы. Но все же она не в состоянии перебороть мою силу. Как и Мэри-Линетт. Она садится за руль, а я срываюсь с места, едва машина пробуждается от рева двигателя.
