Наташка открыла дверь своей квартиры и кое-как затащила огромный чемодан. Она не стала разбирать вещи, только достала подарки, приняла душ и поторопилась на электричку. У неё ещё оставалось несколько дней до выхода на работу, и это время она решила провести на даче. Счастливые родители колготились на летней кухне. Они ждали возвращения блудной дочери, накрыли стол со всякой зеленью из огорода, запечённой в духовке курицей и отцовской смородиновой настойкой. Наташка ничего не рассказала о происшествиях за границей. Мать хоть и заметила перемены, однако не донимала расспросами. Захочет сама расскажет. За несколько дней отдыха от неги и родительской опеки она совсем забыла страх и ужас, который пережила на чужбине. Хотелось перебирать в памяти чудесные картины солнца, моря, гор, аромата петуний. Наташа вспоминала, как сидела рядом с Ерином на берегу, опустив ноги в солёную воду, и ела мороженое. Фруктовая ледышка быстро таяла на жаре и капала розовыми липкими каплями на голые коленки. Потом двое брели по берегу и держались за руки, как будто у каждого из них не было своего прошлого, а только общее будущее. Она чувствовала себя счастливой. В голове перепуталось, где явь, а где фантазии. Не хотелось выныривать из мечтаний и осознавать, что миражи могут так и остаться только воздушными замками. Слишком большие между ними расстояния и велики различия культур, религий и предубеждений. Она не испытывала острое чувство влюблённости. Всё обстояло не так, как раньше – до дрожи в коленках, до бессонницы – но она скучала и грустила по этому лохматому турку.
«Может это и есть любовь, только другого качества, взвешенная и вдумчивая, без сентиментальных стихов Эдуарда Асадова про любовь на скамейке, и без слезливых песен Ваенги. Наверное, я старею и теряю остроту ощущений».
Так с сожалением размышляла Наташа, ссыпая с ладошек в ведро душистую малину. Несколько раз звонил Ерин, они болтали о пустяках, о погоде, о политике и, конечно, о чувствах. Наташка рассказывала о родителях, о даче, о том, что скоро на работу, что её ждут ученики и какие они способные и талантливые. Только не касались будущей встречи. Иванова ни на чём не настаивала и ни о чём не спрашивала. Она считала, что в таких вопросах инициативу должен проявлять мужчина. Ерин пока не затрагивал эту тему, потому что в деле маньяка появлялось всё больше вопросов. Внешне всё обстояло ясно – множество свидетельств указывало на Петренко, и можно было спокойно передавать дело в судебные инстанции, но в душе Ерин чувствовал, что здесь что-то не так. Да и некоторые, казалось бы, незначительные детали заставляли колебаться. Или же наоборот задержанный слишком хитёр, обставил ситуацию таким образом, чтобы при ближайшем рассмотрении мелкие нестыковки вселяли сомнения. Например, он сказал, что шатался в стельку пьяным в тот день, когда с его карты были переведены деньги на личный счёт сутенёра Мустафы. Банковская распечатка показывала день, час и минуты, когда ушли средства. Ерин просил вспомнить, с кем он общался в этот вечер. Но потом понял тщетность своих попыток, потому что Петренко в тот момент находился в ресторане. Он шумно и без числа стаканов выпивал с разными людьми, (бармен это подтверждал). Рассчитывался также картой и в какой-то момент мог оставить бумажник на стойке бара, когда выходил в туалет или шёл танцевать с дамой. Вот и вывод делал полицейский – подозреваемый Петренко или весёлый выпивоха, разгильдяй по жизни, или хочет подсунуть этот образ, а на самом деле хитрый и изворотливый маньяк, он получает наслаждение от вида крови и от молчаливого страдания девушек.
От Закарии, который находился в командировке на греческих островах, новостей не появлялось. Никто не опознавал по фотографиям Петренко – ни яхтсмены, ни владельцы катеров, ни бармены, ни береговая охрана. Ерин решил подождать ещё день и отзывать сотрудника назад, всё равно толку ноль. Так что второе убийство, как бы он не старался, приклеить русскому не получится. Сроки ведения дела истекали и через пару дней материалы должны находиться в суде, а уж суд решит, какое возмездие заслуживает убийца. А кара ждала ужасная – пожизненное заключение без права на досрочное освобождение. И лучше бы не отменяли смертную казнь в восемьдесят четвёртом году – неизвестно, что страшнее – быть казнённым или страшное существование в турецких застенках. Может, конечно, вмешаться Министерство иностранных дел России, но это врядли что изменит: за такое преступление турецкое правосудие не отдаст маньяка российской стороне. Это тебе не воришка, аферист, беглый олигарх или даже мафиозный деятель, коих пачками экстрадируют по запросам в разные страны. От этих невесёлых мыслей полицейского отвлёк телефонный звонок и тут же в кабинет вошёл Феррат. Видя, что шеф занят, эксперт положил бумаги на стол и тихо сел в углу. По первым цифрам Ерин понял, что это номер Захарченко и живо откликнулся:
– Привет коллега.