Да неважно, что, – сеньор Д., оттаяв к концу дня, посмеивается в усы. Знание как жизнь, как радость, или как альтернатива жизни, в зависимости от знака. Эти – жили, эти – добрые души. Марта нет. Марта вообще не душа. Марта та, кто. Она говорит ритуальные слова, отпускающие прожитое. Марта принимает все их детали на вечное хранение. И не нужно этих подробностей – где, когда, как это видел я, как это видели другие. Кто сказал, что я не запоминаю лиц? Как же, вот же, прекраснобедрая Эн, что лицо? Лицо её было лицом радости. Моей, разумеется. Я же узнал её. Я могу описать, но вдруг радость для вас в совершенно ином. Вы чувствуете, и уже не важна форма и цвет, линия и размер. Вы поймали отблеск на волне, вам достаточно, вас захлестнуло, заполнило. Пока вы описываете, это уйдёт, придёт другое. Другой, прекрасноволосый. Или сладкозвучный. Или нежнокожая. Или ясноглазая. Все приходящие равно соприкасаются с сердцем, кто-то из них остаётся. Вашим собственным светом, выхватывающим их из множества волн. Как-то так.
В доме остался лишь свет настольной лампы, да синеватое мерцание экрана на кухонном столе. На стене неясно бликуют порой контуры рисунков в свете фар проезжающих за окном авто. Всё постепенно затихает.
Сеньор Д. прихлёбывает что-то своё вечернее из тонконогой рюмочки. Ну что вы смотрите. Да, нужно. Налейте и мне уже наконец, что вы там пьёте, я не знаю. Или вы думаете, мне больше не с кем поговорить, кроме как?
Говорить-то было с кем, но само это говорение при первых словах словно исчерпывало само себя, пересыхало, растрескавшимся илом своим, пересохшим горлом становясь реликтом, давным-давно должным исчезнуть. Оно же, цепляясь за время, что-то хрипело, не в ритме, не в нужной тональности, вообще ненужное сейчас, может быть минуту ещё назад, но уже не сейчас. И так постоянно. Что за задержка на линии, как восстановить связь между умом и речью, Марта не знала. Единственным выходом в отсутствие гостей стали придуманные собеседники. Затем появились придуманные читатели, их придуманные собеседники, их придуманный мир. И получилось, что в какие-то моменты этот мир стал даже опережать окружающий, физический мир. Марта как бы торопилась рассказать сама себе, как должно быть, торопилась занять единственный стул, пока на него не упала тяжкая жопа мира эмоций, чувств, морали и ритуалов.
Рассказать, но как можно короче.
Пускай даже на неловком французском, чтобы красиво и томительно, пускай даже французы не поймут, лишь бы отозвалось внутри узнаванием до языка, до первого отрицания:
toi et les lèvres de toi
meilleur rouge à lèvres
pour moi
les mots de toi
meilleurs entraîneurs pour l'esprit -
pas artificiel polo
mais véritable Buzkashi
le jeu de la vie contre la mort
les mains de toi
seule la meilleure forme
laisser étreindre
voilà pourquoi
qui s'est passé et ma naissance
pour toi
И никаких романов.
Сеньор Д. аж поперхнулся, – каких романов?
– Ты хоть понимаешь, насколько это смешно? У меня был такой роман, такой роман, а когда, давно, да нет, год назад, длился три месяца. Допустим. Если прикинуть, то получается так, как если бы ты взяла толстую книжку, на вдохе открыла, предвкушая, а там, где-то в середине на половину страницы огромным шрифтом слов десять, и те, как правило, нрзб. На остальных же листах пустота, это ещё хорошо, хотя бы помечтать можно. Чаще непрерывный …fuckfuckfuck… Столько знаков, даже с пробелами, за одну жизнь не налямурить. Анекдоты. Не более. На что они тратят свои гонорары? На проводочки, миллионы разноцветных проводочков, мать их, и всё для чего? Думаешь, для чёткой связи, для точной связи, для вечного взаимопонимания? Для всего и сразу. Для того, чтобы понять, какой проводочек им действительно нужен. На этот вечер. Если всё остальное сработает. Романы. Смешно. Не смешно. Замолчать – и ничего нет.
