Сеньор Д. доверительно приник к уху господина А. – Марта, несмотря на внутренний жар от перепадов давления, эмоционально никак не может дозреть. То есть вообще зелень зеленью. Всякий разговор для неё откровение, всякое прочтённое слово, прочувствованная картинка или звук – тревожный сигнал. С ним надо что-то делать, а что – Марта не знает, поэтому интерпретирует как умеет, буквально давая всему и всем новые имена. Лимит имён исчерпан давным-давно, как и откровений, ставших банальностями задолго до неё. Вы аккуратней с ней, что поделать, таков путь всех горшков, лепящих сами себя. Только когда пройдёшь путь без единой ошибки, постигнешь язык гончара.
Господин А. понимающе моргнул, сделал непроницаемое лицо и отошёл с фотоаппаратом поближе к источникам света и звука. Всё, что он мог сделать в такой тонкой ситуации, было логично и технически объяснимо, – чай, не гончар, – что до остального – оставим это для женской эмпатии, если таковая вообще существует. А может, всё это только подглядывание: Марта…
Марта слушала музыку мимоходом. Это её давнее изобретение самообмана работало всё лучше: сделать явления искусства вневременными, застающими врасплох, как явления природы, и тогда они достигнут сердца, в обход незрелого ума. Она настолько объединялась со звучанием, что сама становилась инструментом, сама становилась музыкой. Вибрато дрожало на кончиках ресниц, набухало в носу. И Марта вновь сидела на полу, упираясь ногами для жёсткости, смычок временами вызывал щекотку, но в отдельных пьесах доводил до пика, до забывания себя, своей формы, своего имени и всего, что обычно с ним связано узлами какой-то там морали. Можно пройтись, чтобы уловить все нюансы. Можно прилечь. Как иначе уловить звук, возникающий между коленками и кистями? Марта искала идеальную форму слушателя. Форму, идеальную для искусства и для окружающих. Форму, отвечавшую впопад и вовремя.
О, это время! Эта втиснутость в его рамки, украшенные по краям вензельками. Как все женщины, воспитанные в жёстких рамках страдающего феминизма, Марта, действительно, ничерта не понимала в естественном ходе вещей. Что искусство, что люди были для неё головоломкой, интересной, но зачастую неразрешимой. И моменты разгадок становились открытиями века. Неразрешимость вызывала слёзы, удачное совпадение – улыбку. Иной раз хотелось прокручивать на повторе, изумляясь примитивности своей психики: все они, эти вещи, гостили в её голове давным-давно. Но то были марта-гости, а реальные имели свои особенности, и Марта к ним совсем не была готова. Образы людей никогда, понимаете, никогда не совпадали с живыми людьми. Тот конструктор, тот шаблон, что складывается из посторонних историй, не работает в историях собственных. Приходится импровизировать, пытаясь допустить любые варианты, но…
Госпожа Л. сидела с улыбкой. К ней всю жизнь приходили выговориться – улыбка задействует множество лицевых мышц, избавленных от работы говорения, как слушатель улыбчивый человек великолепен. Даже музыка, казалось, изливала ей. Госпожа К. вдохновенно шептала, на гребне музыки подобная пифии, и светлые локоны над левым ухом госпожи Л. взлетали от жаркого полёта мысли, – Где граница в мире добровольно нивелированной морали между терпением и принятием? Где гарантия, что сама я не урод, искривлённо видящий одновалентных со мной людей? Где возможность стать свободными жителям царства Я, жить, ничем не подавляясь, не возмущаясь, не шокируясь? Мимоходом люди остаются теми же людьми, настолько заучены па их ритуальных танцев, меняющихся на гормональные, едва в поле зрения появлялся объект или объекты, готовые подчеркнуть их важность в качестве самки/самца. Что нам нужно, доказать самим себе свою актуальность? Желание любви, а где она, в каком из па? В какой из пар, если вскрыть скорлупу? Где она прячется потом, выйдя из организмов во время оргазма? Неужели в этих булочках? Или в этих персиках? Или в этих накрашенных глазках, или в этой модной стрижке? В себе самом или в узнавании себя с помощью другого?
И дальше allegro, – вы помните своё поведение во время влюблённости? А я помню. Вы становитесь совершенно одинаковыми, женщины с безумными глазами, мужчины с безумным сердечным мотивом, друзья мои, сколько вас побывало моим собственным зеркалом! Мы идём вслепую на звуки волшебной дудочки. Куда? – только и спросила госпожа Л. – А то вы не знаете, – пророкотали духовые, завершая первую часть.
Гости слушали по-разному. Кто сидел с закрытыми глазами, кто отстукивал на коленке ритм, кто отстукивал ритм соседей, словно через них пытаясь возбудить в себе подобное. Кто, бывалый, принимал в себя звуки и давал им делать то, что они могли.
