Один из стражей немедленно выступает вперед и вытаскивает из ножен короткий меч. Я смотрю, как сверкает солнечный луч на клинке. Мне скучно. Сейчас смертная девчонка отвернется – не станет же она смотреть на казнь? Ей должно быть противно. Но возразить не посмеет. Тогда Верховная жрица решит, что игра закончена, и наконец уведет «богиню» в покои наверху, где девочка сможет отдохнуть. Я прослежу, чтобы о ней позаботились, и пришлю смертной прислужника.
Перед этим надо погрузить девочку в целебный сон, а то слишком уж сильно и неровно бьется ее сердце.
– Что вы делаете? Стойте! – вдруг раздается голос, так похожий на Шамирам, что мне от него не по себе. Девчонку колотит, словно это ее шее угрожает клинок. Но она и не думает отворачиваться. – Прекратите! За что?
Верховная жрица позволяет себе удивиться.
– Великая госпожа, этот недостойный осквернил вас!
– Меня? Чем?!
– Своим нечестивым взглядом, великая госпожа. Вы не желали его, а он посмел на вас посмотреть. – Жрица поворачивается к трясущемуся рабу. – Моли о прощении!
Тот открывает рот, как рыба, и не раздается ни звука. Жалкое зрелище! Я отворачиваюсь и смотрю на девочку, которая в этот момент кажется такой несчастной, что я чуть было все не прекращаю. Мне хочется сейчас лишить жизни их всех – рабов и жриц. Всех, кто заставляет ее страдать.
Только следует начать с себя, ведь по моей воле она здесь.
Но тут смертная выпрямляется, гордо вскидывает голову и отпускает подлокотники. Я отшатываюсь – так она похожа сейчас на Шамирам.
– Как ты смеешь, жрица! Не тебе решать, кому жить или умереть. – Сейчас голос смертной звучит уверенно и важно.
Жрица улыбается.
– Но, госпожа, если вы простая смертная, то, получается, как раз мне.
Девочка вздрагивает, я вижу ее замешательство. На мгновение мне становится интересно, как же она выкрутится.
Потом я снова ловлю ее отчаянный, несчастный взгляд – и шепотом отдаю приказ.
Земля вздрагивает. По каменным плитам дорожки пробегают трещины, но беседка остается неподвижной. Мне не нужно, чтобы смертная пострадала, а человеческим строениям доверять нельзя: они такие же хрупкие, как и тела их создателей.
Это даже забавно: сильнее всех пугается именно девочка. Она падает в кресло и смотрит так, словно я по меньшей мере небо обрушил, а не аккуратно землю встряхнул.
– Великая госпожа, не гневайтесь! – вскрикивает Верховная жрица.
Теперь все лежат перед беседкой ниц, даже стража.
– Отдай приказ, – шепчу я на ухо смертной. Она озирается, и я добавляю: – Ну же, скажи, что это была игра.
– Это была игра, – послушно повторяет смертная.
– Увереннее, – вздыхаю я.
– Уве… – Она смотрит прямо на меня. Снова щурится и мгновение спустя отворачивается. Вдыхает поглубже, встает. – Игра окончена. Никто не умрет. Я… так хочу.
Верховная жрица принимается благодарить, не поднимаясь с колен. Смертная растерянно смотрит на трещины в каменных плитах.
– Пожелай, чтобы тебя отвели в твои покои отдыхать, – говорю я ей на ухо.
– Какие покои? – шепчет она.
– Увидишь.
Она оглядывается.
– Кто ты? Где? Это ты украл у меня камень?
Это мое сердце, смертная, и я просто вернул его себе. Как ты смеешь обвинять меня в воровстве?!
Не дождавшись ответа, она хмурится и говорит Верховной жрице:
– Я устала. Отведите меня в мои… эм, покои.
– Конечно, великая госпожа.
Спасенного мальчишку-раба уводят подальше с глаз богини. Уносят, точнее, – у него так трясутся от страха колени, что он не в состоянии идти сам.
Смертная, в отличие от него, уходит с высоко поднятой головой и знакомым выражением на лице: «Ты утомляешь меня, Дзумудзи, помолчи».
Я насылаю на нее сон в купальне, потому что у девчонки случается истерика: она принимается хохотать. Я видел такое у смертных – смехом они маскируют страх. Так сильно боится воды?
Проследив, чтобы жрицы уложили ее в постель, и приказав духам ветра следить, я оставляю девочку. Нужно подготовить для нее прислужника. Немедленно.
Он сидит на полу, растрепанный, бледный. Под глазами черные тени, стеклянный взгляд устремлен в никуда. Весь он – как брошенная веревочная кукла. Я видела такие недавно на царском пиру, где его заставили присутствовать. Искусно сделанные, они напоминали людей, только двигались дергано и странно, а когда кукловод оставлял их – замирали.
Когда он так неподвижен, живут лишь его руки. Чуткие, изящные пальцы сейчас нежно гладят глиняную табличку – каждый вырезанный на ней знак. Что‐то о земледелии. Вчера это был трактат архитектора, позавчера – рецепты травника, до этого – труды по истории. Он читал их запоем и с удовольствием пересказывал.
