Я прижимаюсь к его плечу, стараясь не обращать внимания на Гнуса – так я зову его духа-защитника. Мерзкая крыса забилась в тень, как всегда. Слабый, противный. Все, что у него осталось, – это облик. А ведь духи-защитники могут, я слышала, многое, даже говорить с богом. Вот дух-защитник Саргона… Нет, не стоит сейчас об этом.
Было время, когда Гнус пытался меня прогонять.
«Зачем даешь ему надежду?» – шипел он.
«А почему ты его не защищаешь?» – отзывалась я. Он рычал на меня – получался писк, как у настоящей рассерженной крысы.
Юнан наклоняет голову – как раз в мою сторону. Я глажу его щеку, касаюсь бесплотными пальцами губ. «Люблю тебя». Он не слышит. Только Гнус мерзко ухмыляется из своей тени.
– Фе́йха. – Юнан жмурится.
Он считает меня призраком. Была когда‐то женщина в гареме одного из царей – по меркам людей, давно. Она чем‐то прогневала своего господина, не помню чем. В наказание ее замуровали. Рабы судачат, будто видят в лунные ночи ее призрак. Он, как случается со смертными, только стонет и жалуется. Я и того не могу, но Юнан верит, будто я и есть та женщина – Фейха. Единственная его подруга.
Юнан говорит со мной, делится всем. Страхами, обидами, редкими радостями. А еще – новостями и дворцовыми сплетнями. Последних он знает тысячи. Для людей Юнан словно не существует, потому, наверное, при нем говорят свободно. Словно вдобавок он еще и глухонемой.
«Мои слова что ветер – никто их не слушает, Фейха. Никто, кроме тебя».
Я слушаю. На днях Юнан рассказал, будто в мир вернулась госпожа Шамирам.
– Скажи, Фейха, ты видела ее у Эрешкигаль? Какая она? Отец зовет ее блудницей, когда думает, что никто не услышит. Он так ее ненавидит – я полюбил бы ее за одно это. Только истории, которые я о ней читал и слышал… Они страшные.
Если бы могла, я бы сказала ему, что с ду́хами госпожа Шамирам обращалась еще страшнее, чем с людьми. Благодать ее слаще меда, но нет в сердце богини жалости. Мне повезло: саму госпожу я не застала, но тоже много о ней слышала.
– Она снова здесь, – рассказывает царевич. – Отец места себе не находит. Вот бы посмотреть, как он роется в сокровищнице, пытаясь купить свою жизнь! – Юнан смеется надтреснуто и горько, совсем не весело. Иначе он не умеет.
За окном пролетает синица. Пытается сесть на узкий подоконник, но не умещается. Снова и снова. Это даже смешно – пока синица не просачивается в оконце ветром. Юнан вздрагивает – я поскорее стряхиваю с него песок на пол. Суховей может легко ранить смертного.
Ветер снова превращается в синицу. Духи-прислужники, особенно господина Дзумудзи, способны и не на такое. Говорят, они могут принять любой облик, какой пожелает их повелитель. И даже в силах предстать перед смертными, чтобы те слышали и видели их.
Мне бы так.
– Хозяин призывает тебя, – чирикает птица.
Я замираю, а Гнус вскидывается и кряхтит:
– Меня?
– Ее. – Дух клювом указывает в сторону Юнана. То есть в мою.
Юнан прислушивается, хмурясь.
– Что ты напела моему призрачному другу, птица?
Дух-суховей даже не глядит на него.
– Живее!
Я в последний раз запускаю пальцы в спутанные волосы Юнана. Будь человеком, стонала бы от ужаса. Зачем радуга понадобилась богу разрушения и несчастья? Какую службу он потребует? Для чего? Не хочу, не хочу!
Но отказать не посмею. Неужели я истаю раньше, чем мой любимый Юнан?
Царевич словно что‐то чувствует.
– Возвращайся, друг мой, – тихо говорит он и отворачивается.
Я не вернусь, любимый. Кажется, я больше тебя не увижу.
Суховею приходится пригрозить увести меня силой – только тогда я улетаю с ним. И в последний миг ловлю взгляд Гнуса – сочувствие пополам с жалостью. Даже это ничтожество жалеет меня.
Господина Дзумудзи я раньше видела лишь издали – мне повезло не сталкиваться с богами. Кому нужна ничтожная радуга? Выходит, зачем‐то понадобилась. Взгляд господина бури ввергает меня в трепет. Его благодать горька, тень длинна, а божественная сила изумляет. Но я отчего‐то смотрю лишь на знаменитое каменное сердце, которое сияет на груди бога ярче солнца. Даже среди духов это легенда: как подарил господин Дзумудзи сердце супруге своей, госпоже Шамирам, и как та над ним посмеялась.
– Посмотри на меня, дитя, – приказывает бог.
Взгляд его пронзает, как сталь – смертную плоть. Я подчиняюсь – и молча кричу от боли. Голос исчезает. Наверное, от страха. Или же господин пожелал сделать меня безгласной.
– Достаточно! – слышу я и оседаю на землю без сил. По хрусталю, который украшает его горный храм, скользят радужные всполохи, тусклые, еле заметные. Еще немного – и я исчезну.
– Ты чиста и человечна, – задумчиво говорит бог.
«Сейчас он меня развеет», – думаю я. Дух не должен быть человечен. Для духа это – скверна.
Но господин Дзумудзи объявляет:
– Я нарекаю тебя защитником и дарю тебе свое благословение.
Слово бога – закон.
Мгновение – и я лежу на земле, больше не безликая, а дыхание мое тяжелое и хриплое, как у смертного, когда тот страдает от немощи.
Господин Дзумудзи усмехается, разглядывая меня. Я чувствую его одобрение – оно буквально разлито в воздухе. Он даже спрашивает с оттенком веселья:
