– Понятно. – Тёма, как всегда, само спокойствие. Только сжимает ручку моей сумки так, что мне страшно за кожзам – он вообще‐то хрупкий. – Поэтому Серый сегодня хромал? А всем сказал, что вчера на тренировке связки потянул.
– А про фингал он наврал, что упал с лестницы? – подхватываю я. – Тём, забудь. Пожалуйста. Я сама разберусь.
Он усмехается, как будто давая понять, что маленькая и хрупкая девушка никак не может сама разобраться даже с одним Серым, тем более – с его друзьями, а потом с иронией в голосе спрашивает:
– И как же?
Я вытаскиваю из кармана электрошокер. Симпатичный, розовый, со стразами, в виде флакона губной помады.
– Вот так. Не волнуйся за меня.
«Я уже так делала» успеваю проглотить. Тёме это знать необязательно.
Но он настойчив.
– Я все‐таки встречу тебя завтра, пойдем в школу вместе. Скажи, во сколько? – И в глаза мне старается заглянуть так преданно, как щенок.
Я хмурюсь. Если не скажу, с Тёмы станется прийти к моему подъезду в пять утра и встать на караул.
– У тебя олимпиада завтра, помнишь?
– Сбор все равно в школе, – возражает Тёма. И упрямо повторяет: – Так во сколько?
Вообще‐то я завтра в школу не собиралась. Ну да бог с тобой.
– Без пятнадцати восемь. – Я останавливаюсь у крыльца, где кто‐то снова разлил пиво, и машинально бросаю взгляд вверх, на окно нашей кухни. Свет горит – значит, мама дома. Отлично, от рулета с киви она точно не откажется. – Спасибо, Тём.
Он кивает и молча смотрит, как я вхожу в подъезд. Знаю, будет стоять еще минут пять и только потом уйдет. Вдруг я застряну на лестнице, да?
На первом этаже всего две жилых квартиры: наша и соседей слева. Они, как обычно, ссорятся – за дверью слышно, как что‐то бьется. Щелчок замка тонет в этом шуме.
Я вхожу и сразу замечаю мужские ботинки на коврике у двери. Аккуратные, дорогие, с заправленными шнурками. Хм.
Из кухни раздается воркующий мамин голос:
– Володя…
Я осторожно ставлю на пол пакет с ужином, вешаю на крючок куртку. Во-ло-дя. Не Владимир ли это Семёнович, мамин начальник, на которого она жаловалась весь этот месяц? Других знакомых Володь у нас, кажется, нет.
Интересно, она его хоть чаем напоила? Я оставляла в холодильнике шоколадные эклеры – нашла? Как бы так незаметно заглянуть – и пропихнуть им меренговый рулет, – чтобы меня этот Володя не заметил? Мама давно ко мне своих ухажеров ревнует, так что на кухне появляться сейчас совсем не стоит. А вот ужин она вряд ли догадалась приготовить. Как же быть?
Вдруг из кухни раздается приятный мужской голос:
– Выходи за меня?
Вот это поворот! Пойду-ка я еще погуляю, им явно сейчас не до меня.
Но только я тянусь к куртке, собираясь снова ее надеть, как мужчина – Володя – торопливо продолжает:
– Не волнуйся, я уверен, твоя дочь все поймет. Она ведь уже взрослая и, конечно, будет жить с нами – дом у меня большой, на троих его точно хватит…
И тут испуганный мамин голос вскрикивает:
– Нет, не будет!
Я замираю.
– Оля, ты что? – Володя, похоже, обескуражен.
Я сглатываю, а мама продолжает:
– Ты прав, она уже взрослая. И прекрасно справится сама. Ей лучше остаться здесь. И вам не придется привыкать друг к другу.
Я закрываю глаза и пытаюсь дышать ровно. Володя еще меня не видел, он не понимает. А мама отлично знает, как я действую на мужчин. «Потаскуха, вся в тебя», – говорила бабушка в Сочи, к которой мама таскалась со мной каждое лето, пока вредная старуха не померла. Эта квартира от нее осталась – хоть какой‐то плюс, раньше мы по съемным мотались, совсем тоскливо было… Почему я вспоминаю это сейчас?
Слезы жгут глаза, на мгновение мне хочется ворваться в кухню и устроить скандал. Нельзя. Мама, конечно, заслуживает счастья, а этот Володя ее, похоже, любит. Если он увидит меня… Если я ненароком на него посмотрю…
Очень осторожно, стараясь не шуметь, я нажимаю на дверную ручку и выскальзываю в коридор.
И только на улице понимаю, что забыла в квартире куртку.
Моя жена Шамирам всегда любила людей.
Любовь эта была странной, как и сама Шамирам: она играла смертными, как фишками в настольной игре, собирала их сердца в шкатулку и наслаждалась поклонением, обожанием, а еще – страхом.
Что ж, у всех свои странности. Сестра Э́а сама не своя до книг, брат Ири́ду жить не может без танца. Или вот еще Марду́к, наш младший, тоже играет людьми, почти как Шамирам, только ему по душе жестокость и насилие.
У меня тоже есть странность. Одержимость даже, как сказали бы люди. Мы живем со смертными бок о бок уже тысячу лет, невозможно на них не оглядываться, хоть люди и похожи на нас, как могут быть похожи существа, которых Мать вылепила из глины по нашему образу и подобию, а после вдохнула жизнь.
Моя странность – Шамирам. Я люблю ее, наверное, так же сильно, как Отец любит Мать. И как у Отца, любовь эта несчастна. Мое сердце первое легло в шкатулку Шамирам и первое обратилось в камень. Шамирам швырнула его мне – забери, оно больше не греет! И отправилась в объятия к очередному смертному царьку.
