Все засмеялись. Мы выпили. Учителя достали домино. Налили еще коньяка. Размеренно пил только Фердинанд Семенович. Остальные торопились. Коньяк тек во мне как добрый ручей. Альберт Сергеевич смешал фишки. Он ослабил бабочку. Было довольно жарко, и мы раскраснелись. Я подумал, что теперь самое время спросить про моих учениц.
– О, ― сказал Фердинанд Семенович, ― они есть страшные шалуницы. Весьма добротный материал. Вроде как парча. Но кусачая.
И хлопнул дупелем об стол. Альберт Сергеевич и Ролан Петрович стали наперебой хвалить девочек, но коньяк сделал их такими сбивчивыми, что я понял, только что девочки очень хороши, хоть и строптивы. Мы перескочили на спорт, Фердинанд Семенович рассказал, как обстоят дела с публичными домами в Вене и Будапеште, а я ― немного про школу в Одинцово и про друга-историка. В десять Стаканыч раздал нам кефир и закрыл окошко, напомнив про стаканы. Мы еще постояли на улице, и Фердинанд Семенович выкурил полсигары, а остальные ― по сигарете. Потом мы разошлись по домикам, все-таки вставали все рано. Я поставил кефир на стол, открыл окно, разделся и лег. Потом вспомнил что-то и взял телефон. В поиске я набрал “Порт-Артур”. Выскочили военные корабли, начало двадцатого века окутало экран. Значит, я был прав, и Всеволод Федорович не мог… Но тут меня придавило к мягкой кровати впечатлениями дня, прекрасным ужином и коньяком. Я уснул, успев только похвалить себя, что догадался поставить будильник на восемь заранее.
***
Выспался я гениально. Свежий неодинцовский воздух из окна прогнал коньяк и усталость. Уместно ли использовать это слово, не знаю, но я вскочил с постели. Оделся и вышел на улицу. На телефон пришло сообщение: “Сегодняшний пароль ― Манчьжурия”.
Наутро пансионат показался мне приветливее, хотя и был так же стар и ветх, как вчера. Я обошел его и обнаружил, что за ним есть площадка с турниками, брусьями и баскетбольным кольцом. Она была как будто укрыта зарослями шиповника. Я подтянулся несколько раз и столько же ― присел. Коньяк никак не напоминал себя вчерашнего.
Все окна первого этажа были плотно занавешены, наверное, на случай шпионажа. Да я особо и не стремился заглядывать внутрь.
Я вернулся к дому и подошел к стенду. Расписание уже висело на месте, и я испугался. Первым уроком стояла физкультура. Я сверх десяти лет работал в школе, но там все было схематично и ясно. На первый-второй рассчитайсь. И стоишь, слушаешь. Потом первые берут один из трех видов мячей, вторые идут к турнику. Освобожденные рисуют, играют. Мне всегда нравилось это слово ― освобожденные. Ну, неспособные, ну, больные ― ладно. Но почему освобожденные? Как будто кто-то штурмовал останки дома, занятого неприятелем, чтобы привести детей на урок ― просто посидеть.
Так я попытался отвлечься от мыслей о первом занятии. К счастью, появился Всеволод Федорович с Солдатом.
– Пароль, ― шутливо спросил он.
– Манчьжурия, ― ответил я. Всеволод Федорович улыбнулся еще шире.
– С вами приятно иметь дело. Эти охламоны ни за что не скажут. Потом у ворот начнут в телефоне копаться, искать. Я специально к вам пришел. Хочу показать пансионат. Девочки сейчас завтракают, я вас быстро проведу по классам, покажу их комнату. И отпущу на завтрак.
Он привязал Солдата к стенду с расписанием и повел меня ко входу в пансионат. Мы вошли, и я очень удивился. Внутри все было гораздо чище, опрятнее и новее, чем снаружи. Но при этом все было еще и старинным. Или под старину, не знаю.
– Да, это под девятнадцатый век, ― перехватив мой взгляд сказал Всеволод Федорович, ― имперский поп ― явление из тех времен, вот господин Ставнин и подумал, что интерьер должен соответствовать.
– Я как-то неуютно чувствую себя в спортивных штанах, ― признался я.
– Есть такое, но вы привыкнете. Учителям разрешается ходить в своем. Все-таки им не придется выступать, сниматься. А уж девочки по всей строгости одеты. Осторожно, оттоманка.
Это я чуть не наткнулся на изящный бежевый диванчик.
Всеволод Федорович повел меня по коридору, рассказывая. Обои на стенах были необычные. Я привык к лилиям, а тут тянулись золоченые на бордовом полосы. Они достигали горизонтального бордюра и уж после него до пола шли охристыми. Везде, где только можно, стояли крохотные столики, кушетки, диванчики, высокие вазы с цветами. Пол сиял. Величественные многоуровневые люстры отражались в нем.
Мы подошли к двери в самом конце коридора.
– Здесь у девочек душевая, ― сказал Всеволод Федорович и подмигнул мне, открывая дверь. Мрамор, бронза, позолота, зеркала в золоченых рамах, мраморные скамейки, щетки, куски мыла ― вот, что я увидел в просторной душевой.
– Одновременно тут могут разместиться шесть человек, ― сказал Всеволод Федорович, ― а моются только они трое!
Пространственная нерациональность оскорбляла его.
Мы пошли в обратную сторону.
– Спальня, ― сказал охранник. ― Смотрите, какие перины на кроватях. Гагачий пух. Я после Порт-Артура в больнице на соломенном матраце изволил почивать. А тут…
– А это что сверху?
– Балдахин. Если им захочется уединиться. Ну, вы понимаете.
