Ранним утром на «Песочной дороге»[51] показалась карета досточтимого Отто Буксгевдена в сопровождении небольшого отряда охраны. Было уже достаточно светло, чтобы стражники охранявшие въезд в Ригу узнали ее. Всадники, охранявшие экипаж, правда, были им незнакомы, но господин Отто самый знатный и богатый барон в здешних местах и вполне мог нанять себе на службу хоть черных рейтар, хоть имперских кирасир. Начальник стражи, впрочем, подошел к карете чтобы удостовериться все ли в порядке, но увидев в окошко злобное личико известной мегеры — сестры господина Отто — Марии Констанции тут же склонился в поклоне и приказал открыть ворота. Это был его последний приказ.
Тем временем на площади перед церковью святого Петра собирался народ. Почтенные бюргеры и купцы, именитые мастера и безродные подмастерья. Старики и дети, мужчины и женщины, все желали увидеть, как сожгут ведьму. Рига была очень благочестивым городом и ее жители никогда бы не потерпели в своих рядах служительницу врага рода человеческого. Однажды, примерно пятьдесят лет тому назад, они в своем религиозном рвении зашли так далеко, что сожгли деревянную статую девы Марии, заподозрив, что в нее вселился злой дух. Надобно сказать, что подозрения эти были весьма основательны, ибо злокозненная статуя, по случайности упав в воду, имела наглость отказаться тонуть. А ведь всякому известно, что если брошенная в воду женщина не утонет, то она, вне всякого сомнения, предалась душой и телом сатане. Правда некоторые вольнодумцы, слабые в вере, тишком поговаривали, что статуя и не могла утонуть, поскольку была деревянной, но им быстро заткнули рты.
Приговоренная к сожжению девица из семьи рыбаков по имени Эльза так же была подвергнута этому испытанию и также всплыла. После этого связь ее с врагом рода человеческого была настолько очевидна, что вердикт судей был единодушен — виновна! Магистрат подтвердил приговор, и дело оставалось за малым. Его должен был утвердить представитель польского короля венденский воевода Кшиштоф Слушка. Впрочем, пан воевода прибыл еще вчера и собирался вынести свой вердикт сегодня же утром. Зная что пан Кшиштов, хотя и католик, но в вере тверд, никто в Риге не сомневался в его решении, так что костер был загодя приготовлен, и оставалось лишь возвести на нее ведьму и, зачитав приговор, предать ее огню с тем чтобы, уничтожив тело — спасти душу.
Главной обвинительницей по делу была ее соседка — вдова Ирма Краузе. Еще не старая женщина повторила при высоком капитуле свои показания. Девице по имени Эльза служили звери и птицы, что, несомненно, указывало на колдовство.
— Что ты скажешь в свое оправдание, — спросил обвиняемую воевода, сидящий в высоком резном кресле рядом с судьями.
— Мой добрый господин, — отвечала со слезами на глазах девушка, — я кормила птиц и они, собираясь под моим окном, пели мне песни. Я была добра к животным, и они платили мне тем же.
— Такое бывает, — задумчиво проговорил пан Кшиштов, глядя на смотрящую на него с мольбой Эльзу.
— Да, но она еще занималась врачеванием, — закричала Ирма, — откуда ей уметь облегчать страдания людей, если она не ведьма? Она ведь нигде этому не училась.
— Оправдывайся, если можешь, — приказал воевода.
— Люди добрые, — взмолилась обвиняемая, — вы все меня знаете, я никому и никогда не сделала плохого. Да, я приходила к больным и молилась об их здоровье, и если моя молитва была угодна господу, хворь уходила. Но разве в этом есть колдовство?
— А снадобий ты никому никаких не давала? — ехидно спросила вдова.
— Да какие снадобья! — закричала Эльза, — всякому известно, что отвар мяты, утоляет головную боль, его любой может сделать. Неужели все, кто так делают, колдуны?
Венденский воевода задумался, он не был злым человеком, и казни не доставляли ему большой радости. К тому же обвинения не выглядели слишком уж убедительно. Но было очевидно что, рижане от мала до велика, желают этой казни, а ссорится с ними пану Кшиштову не хотелось. В свое время Рига была имперским городом, и покорить ее удалось далеко не сразу. Не раз она восставала, и допустить новый бунт в такое время было совсем не разумно. А тем временем Ирма продолжала злобствовать.
— А еще господин воевода, она парней привораживает! Посмотрите на нее, ни кожи, ни рожи, а все молодые мужчины на нее смотрят! Да кто тогда ведьма, если не она!
— Ты сама ведьма! — закричала, не выдержав обвинений, девушка, — я не виновата в том, что Андрис меня любит, а на тебя и смотреть не хочет!
— Да что же это делается, люди добрые! — взвизгнула обвинительница, — Мало того что она приворотом занимается, так еще на меня на честную вдову клевещет! Сжечь ее!
— Сжечь! Сжечь! Сжечь! — начали кричать сначала некоторые собравшиеся, а затем все больше и больше и наконец, вся площадь в едином порыве стала требовать сожжения.
— Проводили ли испытание водой? — спросил, нахмурившись, пан Кшиштов.
— Да, господин воевода, — поклонился секретарь суда.
— Каков результат?
— Она всплыла.
— Виновна! — вынес свой вердикт поляк и отвернулся, прошептав: — «матка бозка, прости меня».
