— Да, Никита Иванович, так уж мы с князем Дмитрием Мастрюковичем уговорились, а если паче чаяния запамятует, так о том я ему с гонцами грамотку отправил. Да ты не сердись, кравчий, раз уж ты про сие не прознал, стало быть и никто не ведает, а значит тайность мы сохранили.
— А сами мы государь между молотом и наковальней не окажемся?
— Как бог даст.
К исходу четвертого дня форсированного марша показались стены старинной русской крепости. Судя по донесениям лазутчиков, местные жители были настроены по отношению к оккупантам резко враждебно, не говор уж о том, что значительная часть местных дворян и боярских детей были участниками ополчения. Поляки и литвины платили им той же монетой и ситуация могла взорваться в любой момент от всякой малости. Такой искрой поднесенной к пороху стало прибытие нашего войска. Увидев, как к городу подходит наша кавалерия, немногочисленный польский гарнизон попытался сначала запереться в деревянной крепости, но случилось непредвиденное. Посланные мною вперед и проникшие в город уроженцы Вязьмы ухитрились загнать в воротную башню воз запряженный быками и заблокировали проход. Упавшая решетка заклинила телегу и не дала страже закрыть ворота. Поняв, что сопротивление бесполезно командовавший польским гарнизоном шляхтич Обнорский приказал своим людям седлать коней и прорываться к Смоленску. Выйдя из западных ворот поляки в полном беспорядке двинулись прочь где и стали добычей поджидавших их казаков во главе с Михальским. С другой стороны в город уже под колокольный звон въезжали ратники Вельяминова.
Федор Панин был в своем первом настоящем походе. Рана полученная им на дворе у Пушкарева была неглубока и быстро затянулась. Государь, как видно, и помыслить не мог за какой надобностью Федька оказался той роковой ночью у стрелецкого терема и сочтя что верный его слуга проявил старательность, верность и разумную распорядительность щедро наградил его. Никому неизвестного боярского сына пожаловали в жильцы, дали хорошего коня из числа бывших в конюшне Салтыковых, а еще государь пожаловал ему богатую бронь, дескать, чтобы больше не ранили. Обещали еще прирезать пятьдесят четей земли под Москвой после похода, но это еще когда будет. К тому же земли избранной тысячи к которой теперь относился Панин были разорены и обезлюдели и радоваться этому пожалованию или нет Федька не знал. Служить новоявленный жилец продолжал в хоругви Михальского. Можно было, конечно, перейти в рейтары к Вельяминову, как прочие московские чины, но парень здраво рассудил что от добра — добра не ищут и остался. Только что женившийся Михальский, мог посвящать службе куда меньше времени и частенько оставлял Федора, к которому относился как к младшему брату, вместо себя.
