Вторая половина моего войска состоит из казаков. Они, как обычно, нанялись готовым отрядом, но на этот раз я постарался придать им хоть какую-то организацию. Казаки поделены на полки и сотни. Их атаманы получили полковые бунчуки и теперь зовутся полковниками, под командой у каждого примерно восемьсот сабель. При казаках в качестве пристава находится Михальский со своим отрядом, который литвин упорно называет хоругвей. Еще одно достойное упоминания подразделение составили мои рынды. Говоря откровенно, сначала я не хотел брать этих царедворцев вовсе. По первоначальной задумке они должны были пойти с Черкасским, на случай если появятся послы от Сигизмунда или еще чего. Как это ни странно в дело вмешалась мать Миши Романова. Инокиня Марфа подкараулила меня в Успенском соборе сразу поле очередного молебна об одолении супостата. Бросившись мне в ноги она при всем честном народе стала молить не допустить умаления рода и не оставлять ее Мишеньку без службы. Сказать ей «уйди старушка, я в печали» не получалось. Собравшийся вокруг народ весьма сочувственно отнесся к слезным просьбам инокини забрать на войну единственного сына. То что на войне от ее чада никакого толку не будет, как вы понимаете, тоже аргументом не являлось. Пришлось почтительно поднять старуху с земли и пообещать что уж сын то Федора Никитича страдающего от ляхов в плену, без службы, а стало быть и чести, не останется. Взять с собой одного рынду, и не взять прочих было решительно не возможно. После безвременной кончины Бориса Салтыкова ссориться с московской аристократией было совершенно не с руки. Так что теперь под моей командой кроме всего прочего девятнадцать человек царских рынд не считая помощников, состоящих в разных чинах от спальников до стольников. С каждым идет от полутора до трех десятков боевых холопов, так что всего их более трех сотен. У каждого из рынд свое наименование, добрую половину из которых я и не помню. Есть рында с саблей, есть с саадаком (отдельно большим и малым), есть с шеломом и так далее. Сам виновник переполоха Миша Романов был, ни много ни мало, рындой с рогатиной.
С Борькой, чтобы ему ни дна ни покрышки, вообще получилось как-то особенно нескладно. Хотя чего господь не сделает все к лучшему. Если бы я не свернул ему шею на дворе у Пушкарева, нас бы на другой день, чего доброго, помирили бы. Потому как следующий день был прощеным воскресением. Покушение на царскую особу дело конечно гиблое, но следом сразу же возникал вопрос, а что собственно мое величество забыло во дворе у стрелецкого полуголовы? Тем паче, что у него гостит незамужняя сестрица царского кравчего и вообще все это довольно странно. Так что официальная версия произошедшего была такая. Помилованный царем московский дворянин напился и пьяным полез участвовать в кулачных боях, где ему последний разум и отбили. Ну, а с безумного какой спрос? А за то что он, желая отомстить царскому любимцу, напал на двор где тот гостит, его господь уже покарал.
И все бы кончилось для Салтыковых хорошо (ну почти), если бы не младший брат Бориса — Михаил. Очевидно, он принимал участие в нападении, но ухитрился уйти с места преступления и, не дожидаясь сыска, сбежал из Москвы в Литву. Когда все это выяснилось, защитникам Салтыковых в думе крыть стало нечем, и все имущество обоих братьев было немедленно конфисковано.
Полученные в результате активы были поделены следующим образом, большая часть царю то есть мне. Примерно четверть досталась Вельяминову. Его кстати давно надо было наградить за заслуги в ополчении, но государь скуповат и черносошные земли своим верным слугам жалует весьма неохотно. Деревню которая в свое время была приданным матери Бориса я отдал Михальскому, несколько успокоив, таким образом, Шерстовых. Анисиму в покрытие расходов достался один из салтыковских дворов и еще кое-какое имущество.
Выйдя из Москвы, я повел свое войско на Калугу, где находились ближайшие к Москве польско-литовские отряды. Князь Черкасский и прочие воеводы предлагали мне не торопиться и идти вместе, дескать, прознает Литва про наше многолюдство так и сами уйдут. Но мне не нужно чтобы они сами ушли, я хочу чтобы они тут и остались. Я полагал что у поляков в Москве соглядатаев ничуть не меньше чем у меня в Смоленске. Так что они должны думать, что войско к походу не готово, все кого я позвал еще не подошли и время у них есть. Именно поэтому я разделил свои силы и рванул вперед с наиболее мобильной частью. Кроме того именно под Калугу я велел идти царевичу Арслану с касимовскими татарами, не заходя в Москву. Сам город сильно разоренный за смуту был, тем не менее, свободен от интервентов. Воеводствовал там Федор Жеребцов двоюродный брат знаменитого Давыда Жеребцова убитого в Калязине Лисовским. Сам Лисовский с небольшим отрядом по некоторым данным тоже был где-то рядом. С тех пор как я свел знакомство с паном Муха-Михальским меня не оставляло желание познакомится еще и с его командиром.
