— Послов обижать — грех, — продолжал Никита, — только он-то теперь не посол, и за слова свои поносные ответить должен!
— Пся крев! Быдло! Холопы взбунтовавшиеся! Варвары бессмысленные! — Разразился ругательствами, ухитрившийся вытолкнуть кляп языком, шляхтич, — вы только обманом воевать горазды, да предательством! А случись в поле сойтись, так все ваше войско поганое одна гусарская хоругвь в грязь втопчет…
Стоящий рядом Анисим Пушкарев покачал головой и незаметно ткнул шляхтича в бок, оборвав того на полуслове.
— Никита Иванович, сделай милость подойди, пожалуйста, — заговорил невесть откуда взявшийся Михальский.
— Корнилий, — удивился, подходя к нему царский кравчий, — а ты как здесь оказался? Государь с кем?
— Государь с фон Гершовым, будут скоро, — почтительно отвечал ему Михальский и тут же перешел на яростный шепот, — Никита, ты за каким нечистым этого дурака сюда притащил?
— Да, как же, — удивился тот, — он государя всяко бесчестил…
— Вот и удавил бы его по-тихому! Ты посмотри, что он кричит, думаешь, он государю еще раз постесняется неподобного наговорить?
— Вот сразу за все и повесим.
— Ну, а сюда его, зачем тащить? Ты что Иоганна нашего не знаешь, велит еще, чего доброго, дать ему саблю, да рубиться с ним вздумает, а оно нам надо?
— Государи с холопами не бьются, — неуверенно протянул Вельяминов.
— Это у вас не бьются, а в Европе и не такое бывало! К тому же, теперь его хоть в поединке убей, хоть на плаху положи, а все одно скажут, что варвары-московиты пленного убили. Так что тащили бы вы его куда отсюда, пока государя нет!
— Уже есть, — скрипнул зубами Федька, заметивший царя, подъезжающего со свитой.
— Что случилось? — Полюбопытствовал государь, глядя на бородатые физиономии собравшихся.
— Челом бьем, Великий Государь, — прогудел Шемякин вместе с остальными собравшимися, — суда просим!
— Час от часу не легче, какого еще суда?
— Да вот государь, — выступил вперед Пушкарев, — попался нам в руки вор Чаплинский, который на тебя поносные слова говорил в Кремле. Но тогда он послом был, и на голову его укоротить не мочно было, а сейчас, в самый раз.
Едва полуголова договорил эти слова, стрельцы выволокли шляхтича и поставили его перед царем на колени.
— Да и сейчас, вроде нельзя, я всем пленным жизнь обещал, — отвечал царь скучным голосом.
— Прости, государь, — внушительно проговорил постельничий, — на все твоя воля! Велишь казнить вора — казним! Помилуешь — отпустим. Вот только негоже таковое спускать.
Собравшиеся вокруг, тут же подтвердили его слова одобрительными выкриками. Тем временем шляхтичу удалось отдышаться.
— Проклятые схизматики, дайте мне саблю, и я научу вас разговаривать с благородным шляхтичем, — хрипя выдохнул он.
— Что же ты так убиваешься, болезный? — Участливо спросил государь тяжело дышащего Чаплинского, — ты же так не убьёшься!
— О, ваше королевское высочество, — сплюнул тот кровь, — вы одержали победу с помощью предательства, но, клянусь честью, она будет для вас последней, со времен Грюнвальда мы не раз били немцев, побьем и на этот раз.
— Ну-ну, — хмыкнул в ответ царь.
— Казнить бы его надо, государь, за такие поносные речи — прогудел Шемякин.
— Шутов не казнят.
— Шутов?
— Ну, да, я же ему шапку шутовскую пожаловал, — пояснил царь и обратился к шляхтичу, — чего не носишь?
— Легко оскорблять безоружного…
— У тебя было оружие, и гарнизон был. Вот только ты, вместо того чтобы воевать — пьянствовал. Хочешь благородной смерти? Не выйдет!
Сказав, словно пригвоздив поляка к столбу, царь отвернулся и пошел было к своему шатру, но покрасневший от гнева как рак Чаплинский крикнул ему что-то в спину на непонятном языке.
— Что ты сказал, тварь? — немного удивленно переспросил государь.
— Ты слышал!
— Развяжите его, — тоном, не предвещающим ничего доброго, велел стрельцам Иван Федорович, — затем дайте саблю и расступитесь.
Те, помявшись, исполнили и теперь вопросительно смотрели то на царя, то на Вельяминова с Михальским.
— Ваше величество, позвольте мне… — вышел было вперед Корнилий, но поляк лишь презрительно сплюнул.
— С быдлом драться не буду! Ты думал, я тебя не узнаю? — проговорил Чаплинский, скинув кунтуш и разминая запястья.
— Казимеж, назад! Это теперь мое дело.
— Эх, старый я дурень, — воскликнул Шемякин и неожиданно для всех сделав шаг вперед, бросил в лицо поляку свою боевую перчатку — голицу.
— Пся крев! — крикнул взбешенный хорунжий и бросился с саблей на постельничего.
