На следующее утро, я послал в Смоленск предложение о сдаче. Не могу сказать, что подвигло меня написать его именно так, но текст написанный латынью, гласил: — «Я у Смоленска. Три дня сроку на размышление. Сдадите город — воля. Первый выстрел — неволя. Штурм — смерть! Иоганн.»* Не дожидаясь ответа, посоха была послана на рытье траншей. Начинаясь почти у самого лагеря, они зигзагом шли в сторону крепостных стен, постепенно углубляясь. Вынутый из земли грунт тут же насыпали в мешки и корзины и делали из них укрытия от вражеских пуль и ядер, под прикрытием которых продолжали работу. В опасении вылазок, работных людей на каждом участке прикрывало не менее роты пехоты и сотни казаков. Предосторожности оказались не напрасными, осажденные в первую же ночь попытались захватить и засыпать одну из траншей, но попались в засаду. Неудачная вылазка стоила им двух десятков убитых и полудюжины пленных, заставив быть осторожнее. К концу второго дня работы продвинулись достаточно далеко, и можно было приступать к устройству батарей. Всего их предполагалось три. Первая недалеко от Никольских ворот, вторая у Грановитой башни, а третья у пролома устроенного поляками при штурме, со стороны Восточного оврага. Обрушенные прясла между тремя безымянными башнями, наскоро заделанные бревнами и засыпанные землей, представляли собой очень удачное место для штурма. Воеводы, поняв, что приступа не избежать, предлагали устроить проломные батареи только здесь, но я с ними не согласился.
— Штурмовать будем с трех сторон одновременно, — заявил я им, — с тем, чтобы супостат не знал где главный удар и не перебросил туда подмоги.
— А где главный-то будет? — озадаченно спросил меня Троекуров.
— А везде, — улыбнулся я, — в большой пролом на восточной стороне пойдут «людоеды», так я про себя окрестил наемников, сдавшихся мне в кремле. На людях, я конечно так не говорил, называя полк немецко-венгерским. В ворота пошлем стрельцов, а на Шеинов вал у угловой башни пусть казаки штурмуют.
— А как же свеи? — осторожно поинтересовался Черкасский, называвший свеями мекленбуржцев.
— Они да дворяне московские в резерве будут, где штурм удастся туда и пойдут.
— Поспеют ли? — покачал головой князь.
— Поспеют, куда денутся. Что слышно от поляков, на письмо отвечали?
— Нет, государь, молчат проклятые.
—----------
*Почти дословный ультиматум Суворова к гарнизону Измаила.
На третий день работ началось устройство осадных батарей. БедолагаВан Дейк разрывался на три части пытаясь успеть всюду, чтобы контролировать ход работ. Работники на каждом участке разделились на две команды. Пока большая тащила по дну траншеи к месту установки огромные затинные пищали и мортиры, другая строила для них импровизированные укрытия из щитов гуляй-города подкрепленных мешками с землей. В получившихся укреплениях займут свое место пушкари, а также стража достаточная для обороны на случай вылазки польского гарнизона.
Быстрота работ произвела на осажденных известное впечатление, после чего они рассудили за благо послать парламентеров. Едва они вышли из ворот их окружили и под охраной доставили в лагерь. Причем, толи по разгильдяйству, толи еще по какому умыслу, вели их как раз по одной из траншей. С одной стороны, ляхи прониклись масштабом работ, а с другой кто-то за это ответит! Лично я бы ограничился вопросом к посланникам: имеют ли они полномочия для капитуляции? Если нет, то нечего их и в лагерь тащить. Но что сделано — то сделано. Пришлось соответствующим образом одеваться, садится на походный трон и с почетом принимать парламентеров в окружении бояр, воевод и прочих начальных людей.
