Азарт боя охватил Пахома, десант новгородцев расчленил нападавших, и в общей толчее жертвы превратились в хищников. Деморализованный враг стал беспорядочно спрыгивать с ладьи, пытаясь спастись в ближайшем лесочке. Новгородцы за ними. Кирьян подстрелил одного из сержантов, стоявших на берегу, к которому стекались драпающие ливонцы, и, не успев сбиться в подобие какого-нибудь строя, они вновь оказались сами по себе. Кто-то пытался сопротивляться, но основная масса, не ожидавшая встретиться с хорошо вооружённым противником, поддалась панике. Ильич прочертил кровавую полосу на спине бегущего, ещё одному, пытавшемуся защититься клевцом, отсёк руку. Отбил выпад копья и, сблизившись с очередным противником, вспорол тому живот.
– Секи схизматиков. Наша взяла! – орал Кирьян, оставшись на ладье.
Пахом Ильич подбежал к лошади, возле которой копошился ливонец, пытаясь вынуть ногу мёртвого Генриха из стремени. Лупанул с размаху плашмя, думая в плен взять, но видать, в пылу сражения не рассчитал удар. Враг свалился кулем. Пахом проревел медведем и, вспомнив, что помимо всего остального он ещё воевода, оглядел поле боя.
Победа была полной, в живых из всех нападавших остался только пруссак. Правда, и со стороны купцов потери были ужасны. На Захаровой ладье осталось пять человек, среди людей Пахома Ильича убитых не было, четверо легкораненых не в счёт, но на вёсла они уже не сядут. Продолжать дальнейший путь решили на следующий день, раненым требовался отдых. Пока переносили погибших под дуб на невысоком холме и скидывали добычу в общую кучу, купцы решили допросить пленного.
Пруссак Глянда был из племени кривингов и после доброго удара под дых запел подобно весенней певчей птице, жалуясь на свою горькою судьбу. Хвалил храброе православное воинство, ругал Генриха-собаку, мечтал поскорее обратиться в истинную веру, стоять на страже земель Русских и, если будет позволено, то за небольшое вознаграждение шпионить в Ливонии. Последняя фраза была произнесена явно зря, присмотревшись внимательнее к пленному, купец потерпевшей ладьи опознал соглядателя. Раненый в ногу Захар Пафнутьевич схватил за грудки пруссака и стал трясти словно грушу.
– Да этот гад сидел за соседней лавкой в харчевне, вспомни, Пахом Ильич.
– Точно он! – ни секунды не задумываясь, ответил Пахом. – Раз сидел рядом, значит, мог слышать, что на рассвете в путь пойдём.
– Это не я, меня заставили, секли кнутом, – врал пленный.
Не исключено, что пороли Глянду в детстве, да, видимо, мало. Два года назад он прибежал к ливонцам и выдал местонахождение древнего капища, охотно проводив до места отряд изуверов-паломников. Может, и прельстила возможность обретения новой веры изгоя, но, скорее всего, толчком к предательству послужил отказ старейшины выдать замуж за него свою дочь. После кровавого похода Глянду пристроили при церкви, но кроме как пакостничать он ничего не умел. Прошло некоторое время, и перед ним нарисовались перспективы: либо шпионить в Луках, либо надеть рабский ошейник. Дармоеды никому не нужны, и пруссак вызвался сам, поскольку хорошо говорил на местном наречии лучан.
– Пусть роет могилу для псов ливонских, видеть эту мразь не хочу. Стольких душ сгубил окаянный, тьфу! – Пахом Ильич сплюнул и отошёл в сторону трофейного барахла.
Тело Генриха, как вещественное доказательство разбоя, зашили в мешок, заставив Глянду обмазать труп мёдом, чтоб не протух. Сделали это не от хорошей жизни. С Ордена можно было слупить компенсацию, по крайней мере на пергаменте, либо путём взаиморасчётов. Убитых русичей похоронили на холме, проверив место, чтобы река при разливе не затрагивала могилу, а уж после этого стали считать и делить добычу. Она вышла скудной. Доспех Генриха, который Пахом по праву забрал себе, с его лошадью по цене превышал стоимость всего вооружения отряда ливонцев, но и вклад в победу был соответствующий. Так что никто не возражал. Остальное железо погрузили на ладью Захара.
– Думаю, Пахом Ильич, если б не ты, порубали бы нас схизматики. Так что лошади по праву твои, а пленника я заберу, – предложил раненый купец.
– Добро, Захар Пафнутьевич, чтоб сподручнее нам было далее идти, пяток своих людей на твою ладью дам. Дай бог, доберёмся до Новгорода без приключений.
На том и порешили. Пахом выручал соседа, не забыв при этом освободить место на корабле для коней, а тому и деваться было некуда.
Вечером, перед сном, Пахом Ильич внимательно потрогал место короткого пореза на своём жилете. За неизвестной тканью прощупывались пластинки, как чешуя рыбы, прилегающие одна к другой. По сути, если чешуйки были изготовлены из железа, то броня должна быть раза в три тяжелее, но фактически по весу была сопоставима с дедовской секирой, оставшейся дома. Удивившись этому открытию, Ильич так и не снял броню после боя, слишком много забот свалилось за один день, да и не чувствовалась она на плечах. Расположившись удобнее, он укутался в одеяло и уснул, положив руку под голову.
