Пахом хотел плюнуть, да во рту пересохло, с тем и расстались соседи.
Через пару минут в лавке застучал топор. Ефрем размещал зеркала. Самое большое, аршин с хвостиком высотой, с помощью досок и гвоздей от ящика примостили на стене.
– Двенадцать с половиной фунтов золота за него, – Ильич указал пальцем на свое отображение. – Золотом брать со схизматиков, с православных можно мягкой рухлядью.
– Пахом Ильич, а кто ж купит-то? – Иван, стоявший рядом у стойки, не понял, за что столько золота. За хозяина или за огромнейшее стекло.
– У кого гривен куры не клюют, тот и купит. На зеркалах сзади вес указан, да вы, неучи, всё равно не поймёте. Записывайте на бересте, пока я добрый, учить вас буду.
Ильич подошёл к ящику, достал из кителя блокнот, на котором были записаны арабские цифры с переводом на старославянские буквы, из сумки извлёк крохотные счёты, намного удобнее неуклюжего абака, стоявшего в лавке, и началось… Ликбез, устроенный Пахомом, прервался через полчаса, пришёл первый посетитель. Наученный горьким опытом торговли в Смоленске, купец заранее отправил в Софийский храм гонца с целью привлечь любого монаха подежурить в лавке. Причиной прихода священнослужителя называлось дорогое пожертвование, привезённое от греков.
– Бесовство, чур, меня! – закричал священник, неистово крестясь, видя своё отображение.
– Сам патриарх Никейский Герман Второй освятил это зеркало, пошто напраслину возводишь? – Пахом Ильич был грозен, фунт ладана, лежащий в мешочке, перевешивал любые слова церковника.
– Бе… сам Патриарх? – Священнослужитель, услышав грозное имя, немного смутился.
Ильич приобнял монаха за плечо, словно старого товарища, и почти на ухо произнёс:
– Послушай, братец. Мне нужен священник, который будет находиться в моей лавке, покуда идёт торг. А вот это, – протягивая небольшой мешочек, – дар нашему храму.
Общий язык был найден. По накатанной схеме, Рафаил, так звали священника, согласился находиться в лавке после разрешения своего руководства. Вооружившись кружкой для пожертвований, он сидел в углу на ящике, подложив под себя овчинную шкуру. Тут же его и кормили, за счёт коммерсантов.
Пока Ильич ходил к посаднику, по пути заглянув к кузнецам, в лавке с зеркалом случилось столпотворение. Самыми массовыми посетителями стали женщины. В соседней лавке Григорий Фёдорович от злости и зависти за день похудел на пару килограммов. К нему тоже заглядывали в лавку, крутились в ней, что то осматривали, но, не найдя искомого предмета, уходили. Не повезло и сбитенщикам, Пахом Ильич чётко просчитал возможный ажиотаж, поставив своих продавцов пирожков и сбитня возле лотка лавки. Нанятый за еду пострелёнок, который извещал семью купца о прибытии, носился по торгу, рассказывая о возможности поглазеть на себя самого. То, что стоимость зеркала превышала цену полностью снаряжённого корабля для дальнего плавания, новгородцев не смущало, наоборот, подзадоривало. Бывали товары и дороже, но те скорее относилось к воинской справе, чем к предметам роскоши. В результате к дому Пахома прибыли несколько посыльных от некоторых состоятельных людей города с предложением «отобедать», то есть нанести приватный визит. Это означало, что приедут покупать и торговаться желают без лишних глаз и ушей. Большие денежки, как известно, любят тишину. Хитрый маркетинговый ход принёс первые плоды, клиентура для Нюры потихоньку определялась.
Во двор посадника Михалко Степановича Ильича пустили не сразу, пришлось немного обождать у ворот. Аудиенция заняла не более пятнадцати минут, Пахом рассказал о нападении на ладью рыцарем Генрихом, сообщил, что тело в леднике у причалов, свидетели – вся команда, а доспех нападавшего у него дома. Посадник поинтересовался, как дела, что нового в Смоленске, и выпроводил Ильича, сославшись на неотложные дела.
– Симеон, – обратился глава города к секретарю, – извести орденское посольство, что их рыцарь Генрих, подобно татю кровожадному, пробрался в наши земли и, пытаясь лишить живота наших купцов, сгинул вместе со своим отрядом.
Посадник задумался: это был третий случай за два месяца, когда на купцов нападали рыцари Ордена. Слава богу, в этот раз всё обошлось, в первых двух семьи с трудом смогли выкупить своих кормильцев.
– Рожу бы им начистить, так купцы взвоют, что торговлю перекрыли! – в сердцах вслух высказался Михалко Степанович.
– Ага, снова, как в позапрошлую субботу на Ярославовом дворе вече соберут, – подтвердил мысль Симеон.
– А мы на Софийской стороне своё сможем? Молчишь? Вот и я не уверен. Чую, – продолжил посадник, – не к добру всё это. Подталкивают нас к войне.
