То, что появляется сначала, он уже знает от Симоны. Лопес Кондезан принадлежит к одной из старейших на острове семей, восходившей корнями чуть ли не к первому строителю кафедрального собора Хайме I. Сельскохозяйственные угодья семьи в Esporles были огромными.
Он находит статью семидесятых годов, в которой один из членов семьи изливал злобу по поводу неудавшейся покупки километрового участка побережья El Arenal. И статью о самом Лопесе Кондезане. О неудачном проекте, на который намекнула Симона. Дом на семьдесят квартир в Son Dameto, который у него отнял банк после полной остановки продаж квартир в 2008-м. Лопес Кондезан остался с долгами в несколько миллионов евро. Но никакой связи с Серхио Хенером. Последнее, что обнаруживает Тим, это письмо в редакцию от анонимного автора из Esporles, который жалуется, что с высокой стены вокруг усадьбы семьи на дорогу падают отвалившиеся камни. Это опасно, пишет автор, и завершает словами о том, что историческая архитектура острова не должна разрушаться, а ее надо хранить для будущих поколений.
Тим выключает компьютер.
Берет свой пакет с деньгами и покидает комнату.
Тим проходит обратно через помещение редакции. Ищет взглядом Акселя Биому, хочет попрощаться, но Акселя нет. Идет дальше к выходу и тут слышит за спиной голос Акселя.
– Подожди. У меня есть кое-что для тебя.
Он оборачивается.
Аксель смотрит так, будто ищет подтверждения, что то, что он собирается сказать, будет правильным.
– Все-таки есть еще одно, – говорит он. – Существуют заявления в полицию на Хоакина Оррача. Применение насилия по отношению к женщинам. Злоупотребление властью, унижение. Таких заявлений за последние двадцать пять лет было довольно много. Их замалчивали, расследования прекращали. Но ходят слухи, что он по-прежнему продолжает в том же духе. Что ему нравится истязать женщин.
– Откуда тебе это известно?
– Даже в этом городе еще есть порядочные люди.
Слова Соледад звучат в голове Тима: «
Хоакин Оррач. Это он, этот дьявол? Которого покрывают свои.
Аксель берет Тима за руку. Оглядывается по сторонам.
– Оррачу в избирательной кампании помогал Сведин, – говорит он. – А тот, в свою очередь, помог Салгадо стать начальником Национальной полиции.
– Что-то еще? Конкретное?
– Такие люди как дым, – отвечает он.
– Они как-то связаны с Серхио Хенером?
Аксель отступает на шаг назад. Поднимает руки.
– You are on your own from here[199].
Тим уходит из здания редакции газеты, огибает его, смотрит на простой белый многоквартирный дом по улице Calle, 327, куда из других районов выселяют цыган на проживание здесь, среди мусора, крыс и тараканов. Переходит дорогу и спускается к морю у клуба Assaona Beach. Его отражение в стеклах Центра конгрессов кажется расплывчатым контуром, который растворяется в тени высоких прибрежных волн.
Он вспоминает фото трех молодых парней в школьной форме.
Сборища, куда мамасан Эли посылала девочек по заказу. И откуда Соледад вернулась вся в шрамах. Вы, все трое, были там? Где проходят ваши сборища? Соледад упомянула, что ее забрали с автобусной остановки в Магалуфе, недалеко от того места, где пропала ты, Эмма.
Это могли быть вы трое, должны быть. А худший из всех Оррач.
Ты в чем-то перешла им дорогу?
Одна из скамеек у кроваво-красной велосипедной дорожки, отделяющей тротуар от пляжа, оказалась свободной. Он садится на теплый камень и смотрит, как туристы появляются в полном пляжном обмундировании, расстилают свои яркие полотенца на засранном песке. Дети бегают по мелководью, силуэты против света, солнце обжигает тела, жирный мужчина с черной шевелюрой и широким носом пьет пиво под зеленым зонтиком для гольфа.
За спиной Тима находится город.
Вечная тень. Лучший из миров, и он же худший, и я не знаю, к какому из них я отношусь.
Ты это знаешь, Эмма. Ты догадывалась об этом уже тогда, а теперь ты это знаешь точно.
Я – тень.
Я ушел из полиции, потому что хотел работать в нормальное рабочее время, потому что ты стала старше. Это чистая правда. Но еще одно, такое же правдивое объяснение, потому что однажды я потерял над собой контроль. На самом деле. И невозвратно. Однажды, в такой же солнечный день, как сегодня, мы проводили задержание в квартире первого этажа в одном из самых дерьмовых из всех дерьмовых районов Стокгольма. Мы должны были арестовать пятнадцатилетнего подростка. Он выбросил из окна гранату, погиб восьмилетний ребенок, а этот виновник стоял в своей комнате, больше похожей на чулан, дома у своей матери-одиночки с тремя орущими малышами, и лыбился, глядя на меня. «Я бы и снова это сделал, – сказал он. – Он был говнюком. А я трахаю младшую сестру моего дружка. Она шлюха».
