Он осторожно ступает по тиковой палубе, мимо стола и пары складных стульев с пятнами розового вина на подушках. Он движется в сторону двери каюты, вспоминает датчанина на яхте, кажется, что это было тысячу лет назад. Все в его жизни, кажется, случилось давным-давно. Дверь открыта, хотя она должна быть заперта, если Эндрю нет на борту, он входит, снова зовет Эндрю, Наташу, но ответа нет и на этот раз.
Интерьер с резьбой в текстуре до блеска натертой древесины жакаранда. Кухня со стальными аппаратами и пригоревшей кастрюлей на газовой плите.
Спиральная лестница ведет вниз. Там наверняка есть не одна, а несколько кают.
Он протягивает руку за спину и вытаскивает из-под ремня пистолет.
Держит его перед собой.
Никого больше не окликает, вместо этого молча, осторожно спускается по лестнице, попадает в маленький темный вестибюль, отделанный панелями вишневого дерева. По обе стороны от двери.
Он открывает одну дверь. Быстро.
Просовывает дуло пистолета, видит пустую каюту с незаправленной постелью, на которой бирюзовый пододеяльник с синими краями создает впечатление тяжелой тучи на фоне кучи белых подушек. На полу в беспорядке валяются модные журналы.
Внизу тихо. Он прикладывает ухо ко второй двери, слушает, но не слышит никаких звуков, ни шороха ткани, ни движения напряженных мышц, ни дыхания, подстегнутого адреналином. Только его собственные легкие, движения его собственной диафрагмы.
Слабый сладковатый запах.
Прогорклый.
Он неохотно поворачивает круглую латунную ручку. Толкает дверь внутрь, держит оружие наготове и видит тело на кровати, окровавленные простыни, лицо с дыркой от пули в центре лба, открытые глаза.
Вонь почти сбивает его с ног. Он пятится назад. Призывает самого себя к спокойствию. Ему много раз приходилось сталкиваться с запахом трупов убитых людей, но привыкнуть он не в состоянии.
Воняет гнилым мясом, я не могу встать, поэтому я ползу, мне надо в отель, он должен быть вот в ту сторону, где горы.
Эмма пытается держать голову прямо, но затылок не слушается, оранжевый свет падает со звездного неба, с такой же лампы, как на маминой работе. Она светит в ночи ярко, как солнце. А небеса вокруг еще чернее блестящей кожи, как черные папины туфли, в которых он ходит на работу. Как. Он. Мог. Разрешить. Мне. Ехать.
I’m cool. U watch me[191].
Но ничего не круто.
Папа.
Почему я тут лежу?
София с Юлией должны прийти и забрать меня отсюда.
Я хочу встать, но где мои ноги. Телефон. Where is min Iphone[192].
Умею ли я ползать?
Встать на все четыре.
И она ползет, коленкам больно, печет, но она ползет в сторону света, желтых половинок лимона, красная вывеска с буквами, а что там написано, не складывается в слова.
Промокла, попала в воду, оттуда свет?
Свет исчезает. Темно, где все, я не хочу тут быть, вот так.
Надо обратно к другим.
Но где они? Где вы?
Юлия, София.
Я не знаю, где я.
Свет будто из спортивного зала. Желтый свет, жесткий.
И тут она чувствует руку на своем плече. Теплая, скользкая, тверже желтого света. Чья это рука?
Тим едет по автостраде в сторону Пальмы. Солнце отражается в зеркале заднего вида, маленькие лучики колют ему глаза, как острые ногти.
Он пытается отвлечься от увиденного мертвого капитана Эндрю. Белая шкиперская форма, золотые эполеты на плечах. Простыня и стены, забрызганные кровью. Он смотрит на пыльные склоны, а по радио говорят о нехватке воды. О том, что на пляжах выключают воду, что в двух- и трехзвездочных отелях воду дают в номера только с десяти до пяти, что бюро путешествий Thompson и TUI подали в суд на власти города Пальмы и региональное правительство Мальорки и требуют отмены этого решения, что всходы на полях погибают или вообще не показываются из земли из-за засухи.
– Мы готовы платить городу за воду, – говорит представитель фирмы TUI. – Наши клиенты требуют воды. В такой жаре человек должен иметь возможность принять душ. Мы говорим о людях, а не о скотине.
Отпуск – это дни, когда можно долго стоять под душем, наслаждаться, смывать песок, вытирать махровым полотенцем мокрую охлажденную душем кожу.
Зной вибрирует в горах, стекает в море, и в солнечном свете его поверхность уже не блестит, а кажется, что вода кипит. Так много воды. Но все-таки слишком мало.
Он вспоминает землю, на которой Кант собирался возводить свой Раковый центр. Пальмы, наполненные хлорофиллом, хотя листья должны бы быть суше и коричневее по краям.
Он тянется к заднему сиденью, чтобы достать бутылку с водой, которая всегда там лежит, но никакой бутылки нет, потому что это другая машина.
Цветущие цветы.
Несмотря на отсутствие дождя.
Он сворачивает, выезжает из города и едет наверх, к неосуществленной мечте Петера Канта, в память дочери, истаявшей от рака.
«Ужасное лето, – говорит диктор по радио. – Будем надеяться на обильные дожди зимой, чтобы до краев наполнить резервуары Cúber и Gorg Blau».
