Но беглянка даже не обернулась, она скрылась под пологом самой большой яранги. Чукчи внезапно оживились. К берегу пристали байдары с добычей.
– О-о-к! О-о-к! – кричали звероловы, что означало – удачный промысел.
Охотники были довольны. Они с трудом затянули на берег туши кита и нескольких моржей. В теле кита, покрытого морскими наростами, торчали десятки гарпунов. Голова его была прострелена из ружья. Чукчи со знанием дела начали разделывать тушу. Самый первый кусок мяса достался жене шамана, она отнесла его на капище, остальное стали делить на части. Чукчи взялись за руки, и ходили вокруг добычи, воздевая руки к морю:
– Тайныгыргын! Моргынан! Кереткун! Моргынан Ктулху! Не святой и не грешный! Ты с нами, мы без тебя!
Я удивился: грех или святость, по-чукотски это практически одно и тоже. Чувствовалось какое-то смешение ритуалов. Я подошел к большой яранге и заглянул внутрь. Под пологом я заметил каюра Ивана. Он махнул мне рукой. Собралось человек пятнадцать. Несколько чукчей затянули нудный мотив под монотонное постукивание в бубен. В центр яранги к открытому очагу вышла знакомая мне беглянка. Она начала пританцовывать под аккомпанемент бубна и размахивать пекулем.
– Это Инира, – протиснулся ко мне каюр, – дочь главного шамана Нанука.
Как раз того самого, про которого говорила Васса. Седой шаман в меховом балахоне с бахромой и кисточками сидел в углу яранги, скрестив под собой ноги с закрытыми глазами. Его лицо, изрезанное глубокими шрамами было сосредоточено и спокойно. Инира кружилась возле очага, забавно опуская и поднимая руки. На ее запястьях что-то блеснуло – то ли браслет из рыбьей чешуи, то ли она прицепила себе что-то на руку.
– Это танец рыбешки, – подсказал мне тихо Иван, – Инира – первая красавица в Уэлене.
– У нее голубые глаза.
– Это знак Ктулху, – шепнул каюр.
Инира выполняла ритуал со знанием дела. Она раздувала угольки в очаге, ее движения были похожи на пугливую рыбку и завершались громкими возгласами:
– Анкы – келе! Кереткун! Дух моря! Кереткун!
– Кереткун! Йъаткольын гым, акаюм Ктулху! Не забудь нас в своих снах, великий Ктулху! – вторил ей шаман Нанук.
Его глаза тоже были светлые, прозрачные, как родниковая вода, и на запястьях Нанука серебрилась рыбья чешуя. Инира чем-то окуривала жилище, ароматный пряный дым окутал все вокруг. На шее шамана я заметил полоски слипшейся кожи, похожие на жабры. Это еще больше поразило меня. Верно, почудилось. Я не мог больше находиться в этом чаду! Прочь, прочь из яранги. Морозный ветер ударил в лицо, срывался мелкий снег. Я прищурился. Серое низкое небо давило на глаза. Вокруг меня сновали чукчи, они тащили куски разделанного китового мяса. От кита остался лишь ободранный остов, остатки пиршества обгладывали собаки. Мне стало жаль морского исполина и мерзко на душе. Особенно, когда я шел мимо мясных ям – ывэрат, заполненными рулетами из моржовых туш. Я отвернулся, поморщился и вдруг заметил позади себя Иниру, дочь шамана. Она поравнялась со мной.
– Инира, – осторожно обратился я. – Не бойся, я лишь хотел спросить тебя…
– Я видела, как ты наблюдал за мной, господин, – тихо сказала девушка по-русски, оглядываясь.
Она поправила выбившиеся из-за капюшона волосы, и тут я отшатнулся – оттенок ее кожи был зеленоватый, а между пальцами-тонкие перепонки.
– Уходи отсюда, господин, – понизив голос, шепнула Инира. – Ты хороший человек. Уезжай с Черной земли. Так будет лучше.
– Кто ты? – вырвалось у меня.
– Лучше тебе не знать, господин. Бойся не меня. Бойся бородатого жреца. Завтра тебя привяжут к столбу и волны заберут твою душу. Навсегда…и помни – белая женщина не такая, как мы. Но она – мать одного из нас. Такова воля Ктулху.
– Чья мать? Все чукчи поклоняются Ктулху?
– Нет, господин, только на Черной земле. Ктулху шепчет нам всем во сне. Когда Элькэп-энер засияет над Уэленом, великий Древний будет ждать своей жертвы. Тогда восстанет его посланник Кереткун. Так было и так будет. Ты хороший человек…Я вижу…Уходи с Черной Земли, пока не поздно…
Видно чем-то приглянулся я северной красавице. Инира посмотрела на меня раскосыми голубыми глазами и убежала к самой кромке воды. Я вернулся на станцию. Леонтий Петрович работал в метеокабинете. Я тихонько постучал и зашел в радиорубку. Семёнов что-то черкал в книге наблюдений.
– Ну, что, аппаратуру не наладили, Леонтий Петрович? – спросил я.
– Нет, к сожалению, – почесал бороду Семёнов, – грешу на передатчик, полагаю, он не исправен.
– Нужно что-то делать!
– С кораблем у нас связи нет, до Рыткучи верст двадцать, каюр Иван всегда почту доставит. Справимся. Как управлюсь с делами, непременно закажу передатчик и разрядник. Радиста бы нам выписать откуда-нибудь, он бы и починил.
– Может, вам помочь?
– Если не затруднит, скоро восемь, пора делать замеры, – вздохнул Семёнов, – вы, голубчик, сходите на метеоплощадку, в психрометрической будке снимите показания гигрометра, дождемера… Возьмите фонарь.