Когда в полночь я поднимаюсь наверх, Билл сидит в камере и держит палец на курке. Голова поникла на грудь. Он не слышит мои шаги. Я останавливаюсь рядом с ним так близко, что вижу полоску розовой кожи под ушами, которой касались пальцы Хелен. Я хочу спросить его, как он собирался выйти сухим из воды.
Меня наполняет кровь; она течет по моим органам, сердцу, сосудам, я мешок с кровью.
— Билл.
Он дергается, пушка внезапно стреляет.
У-у-у-у-у-у-у-у!
— Вот дерьмо. Что?
— Ты уснул.
— Извини.
— От тебя никакой пользы, если ты спишь на посту. — Мне хочется встряхнуть его. Но здесь ты.
— Который час?
Он встает. Чуть не падает. Он бесполезен, крот, вылезающий из норы.
— Что-то не так? Ты ужасно бледен, Билл.
Он не смотрит мне в глаза.
— Просто устал.
— Ладно. Ты скоро уедешь. Будешь на берегу раньше нас, ты же ждешь этого с нетерпением, да, дружище? Скажешь Хелен, что я скоро буду с ней? Передай ей это от меня.
Я вижу, что он думает, не сказать ли мне, почти открывает рот: непроизносимые слова, которые можно так легко произнести.
— Ну же, Артур, — говорит он, и я не могу понять, чего он хочет.
— Топай вниз.
Он делает, как велено. Я стряхиваю сигарету.
В два часа ночи я проверяю фонарь, горелку, перезаряжаю пушку, записываю данные о видимости и направлении ветра — я уверен, что это восточно-юго-восточный, но пользуюсь компасом, чтобы проверить. После поступления на службу я с удовольствием вспомнил старые приемы и полезные умения. Нас учили, как повесить дверь или пришить пуговицу, как печь хлеб, чинить электричество, готовить еду и зажигать огонь. Все, что полезно знать, но мужчины на суше не умеют и половины, особенно шить и готовить. Потом нас инструктировали, что делать с освещением, как оно работает и как его чинить, если что-то сломается. Все это кажется мне полезным — ни капли тщеславия, стремления самоутвердиться, ничего материалистического или не относящегося к делу. Думаю, если бы так сложилось, я неплохо мог бы жить один. Хелен никогда не думала, что ее задача заботиться обо мне, это против ее природы — считать, что женщина за это в ответе, и в то же время ей это не по душе — знать, что я не нуждаюсь в ней в практическом смысле.
Жаль, что она не знает, как она нужна мне в других смыслах. Невидимых. Важных.
Я мог бы говорить ей об этом много лет, но никогда не говорил. Почему? Если бы она была здесь, я бы смог сказать ей все то, что не могу произнести на берегу. Прости, все наладится, если бы мы только могли начать все сначала.
Меня тревожит тот день, когда смотрители больше будут не нужны. Кто я без маяков, без этого мира, без моей жены? Когда автоматизация захватит все, мы вымрем. Я слышал, это уже происходит по всей стране, и к этому готовятся — говорят, это прогресс, и маяк «Годреви» уже так работает со времен войны. Скоро, и я не хочу думать когда, но скоро мою работу будет делать машина. Эта машина не будет нуждаться в башне, как я, не будет любить ее, как я. Техника может зажигать маяк и стрелять из туманной пушки, но она не сможет заботиться о маяке, а о маяках нужно заботиться, об их телах и душах. Башня будет пустовать, скучать по обществу предыдущих десятилетий, сигаретах на кухне, собраниях перед телевизором, дружбе и секретах, которые когда-то здесь царили, и это место больше не будет нужно человеку.
Позже, намного позже, когда мое дежурство закончилось, темная ночь сменялась занимающейся зарей. В спальне я недооценил расстояние между кроватью и трубой и ударился бедром. Винс храпит. Он слишком длинный для своей кровати, и его ноги свешиваются с края, время от времени подергиваясь, словно крыло раненой крачки, пытающейся улететь с пляжа. Я прижимаю ладонь к его лбу. Храп моментально прекращается. Винс открывает один блестящий глаз.
Далеко за окном, в милях отсюда море высыхает и наступает земля.
Там мигает свет или это на воде?
Те, кто строил эти башни, специально сделали так, чтобы спальни смотрели на сушу. Смотритель ложится спать, зная, что его маяк светит на дом и домашним нужен этот свет. Они не хотят, чтобы мы слишком много думали о море внизу, чересчур спокойном и глубоком, небезопасном. Когда смотритель в кровати, его одолевают воспоминания, и в этот момент ему нужна уверенность, что земля там, — так ребенок прислушивается к шагам отца посреди ночи.
Мы все связаны с землей — с тех пор как первые земноводные выползли на землю, наши ласты захлопали по песку и наши жабры вдохнули воздух.
Свет на берегу уютно поблескивает, а потом внезапно становится ярче, сильнее, настойчивее, и я знаю, что это ты. Я знаю, ты там и разговариваешь со мной. Я понимаю, что ты говоришь. Что я должен сделать.
Я вдыхаю запах твоих волос и чувствую нежный затылок, и постепенно, постепенно я засыпаю, и твой свет у меня перед глазами.
Мне было семь, когда я узнал, что убил ее. Мой брат засандалил мяч мне в голову и сказал:
— Не рыдай, Билли-плакса; убийцы не должны плакать.
