– Ай, Яша, ай, молодец, – усмехнулся комиссар. – Всё сказал, но так, что не придерёшься. «Контрреволюционная агентура», и всё тут. И гадай, о чём это он.
– Так чего ж тут гадать, повернутся дела иначе – и сделается тот же Бешанов той самой «контрреволюционной агентурой, пробравшейся в органы правопорядка для их дискредитации», – ответно усмехнулась Ирина Ивановна.
– Именно, – согласился комиссар. – Во всяком случае, жаловаться товарищу Троцкому этот твой Бешеный не побежал.
– Ох, и бесится же он теперь…
– Бесится. Я-то видел, он и впрямь тебе из спины ремней бы нарезал… – очень серьёзно сказал Жадов. – Теперь на самом деле думаю, что прав был Яша. Нельзя его было в живых оставлять. Семь бед – один ответ, товарищ Ирина Ивановна, а не стояла б у нас эта тень за плечами.
– Да он языком больше молол, Миша. Меня вот больше второй беспокоит, Костя…
– Так он и впрямь твой ученик?
– Бывший. – Ирина Ивановна опустила голову. – Я учила этот возраст… с седьмой роты начиная… и по самую старшую… пока всё не началось.
– Ну да, – помрачнел комиссар. – Задали эти кадеты нам задачку… дрались отчаянно, хотя ещё сущие мальчишки. И царя бывшего из заключения выдернули…
– Они это могут, – без улыбки кивнула Ирина Ивановна. – А Костя Нифонтов… не знаю, как он тут оказался. Я вообще не знаю, что с корпусом случилось, кроме лишь того, что из города они ушли.
– Ушли? С боем пробились! Там вообще мутная история была, похоже, рабочие с «Треугольника» им помогли, дуралеи бессмысленные.
– Едва ли такие уж «бессмысленные», Миша. Далеко не всем нравилось то, что «временные» германцев позвали. И что погромы начались.
Жадов только рукой махнул.
– Несознательные они ещё, хоть и пролетариат. Сундук с добром, дочери приданое… а о справедливости для всех даже и не думают.
– Они люди, – с лёгким укором заметила Ирина Ивановна. – Обычные люди. А людям свойственно заботиться о своих детях; в том числе и дочерям приданое собирать. А товарищи Ленин с Троцким хотят, чтобы все вмиг бы сделались такими же убеждёнными, как они сами. Сам понимаешь, не бывает такого. Постепенно надо, как товарищ Благоев говорил. Эх, всё-то наперекосяк пошло… теперь наломают дров.
– Каких дров?
– Да таких. Хлеба в Питере уже, считай, нет. Только и остаётся, что продразвёрстку вводить.
– Помню, – помрачнел комиссар. – Вы с Благоевым говорили, что мужики поднимутся, в топоры пойдут…
– А товарищ Троцкий только и заявил, что «мы ответим на это самым беспощадным террором».
Жадов отвернулся.
– Ну, мне это тоже не нравится, – признался он. – Мужик, он, однако, пока ещё не слишком сознательный. Хлебом делиться не хочет с пролетариатом, не понимает, что без рабочих так бы и прозябал в кабале. Но «беспощадный террор»… перегибает Лев Давидович палку, как есть перегибает.
– Перегибает. Поэтому, товарищ комиссар, у нас задача – сохранить батальон как боевую единицу. Благомир Тодорович слишком уж прекраснодушничал, всё надеялся на дискуссии, на убеждение, на слово… точно сам верил во всё это.
– Конечно верил! Как же иначе? – изумился простодушный Жадов.
Ирина Ивановна тяжело вздохнула.
– Погнали Россию к счастью штыком да прикладом, Миша. А так нельзя. Поэтому и будем мы сражаться за революцию, за истинную революцию, которая для людей, а не для теории.
– С «беляками» мы будем сражаться, – буркнул комиссар. – С настоящей контрой. Которая Россию хочет буржуям вернуть, иностранцам распродать…
Ирина Ивановна только рукой махнула.
– Они, конечно, враги, – сказала серьёзно. – Но они ведь тоже России добра хотят, по-своему.
– Всех-то ты понять да простить хочешь…
– А если не понимать, Миша, то очень быстро окажешься там же, где Лев Давидович, – «ответить беспощадным террором». Уже говорила тебе и снова скажу: люди – они не скот, чтобы их железной рукой к счастью, как это понимают два-три человека, даже если эти двое или трое думают, что лучше других знают, что и как надо.
Комиссар хмурился, кусал губу, но ссориться он явно не хотел, а подходящих аргументов не находилось.
В Москве батальон не задержался. Осталась позади обходная дорога, занятые стрелками станции – словно вот-вот царских войск ожидают, заметил Жадов, – и вот уже всё, последний перегон, юг!
На остановках комиссар жадно кидался к телеграфу, но больше сообщений не приходило. Яша Апфельберг молчал.
Зато не молчали газеты. Хоть и с запозданием, но печатали сообщения – о чрезвычайном пленуме ЦК партии, о срочных заседаниях Совнаркома; валом пошли «отставки», как выразилась Ирина Ивановна.
– Все – люди Благоева, – бурчал Жадов, просматривая списки ушедших.
– Большая чистка, – заметила Ирина Ивановна. – Товарищи Ульянов со Львом Давидовичем расставляют всюду своих. Вопрос теперь в том, у кого в решающий момент «своих» окажется больше и на более важных постах. Кто станет контролировать армию, кого она послушает, кому подчинится… Потому что один раз-то уже мы, Красная армия, начали стрелять друг в друга.
– Вот «беляки»-то порадуются… – буркнул комиссар.
