Вскоре горящие башни Элагона исчезли за горизонтом. На западе продолжал клубиться дым, но он становился все реже и реже. Видимо, пожары в городе заканчивались сами собой: просто сгорело все, что могло сгореть. Эвианн стеклянными глазами смотрел туда, на горизонт, где поднимались последние клубы дыма, и очень жалел, что не остался лежать, пронзенный чернооперенной стрелой, где-нибудь посреди горящего города. Это был бы, по крайней мере, достойный конец: командующий разбитым войском пал на поле боя, убитый врагом. Да получается совсем иначе: командующий умудрился потерять убитыми и ранеными двадцать тысяч, сдал врагу самый укрепленный город королевства и теперь, получив легкое ранение в голову, возвращается на телеге, везущей изувеченных солдат, в столицу. Эвианн снова спрятал лицо в ладони.
Тем временем над равниной светало. Из-за горизонта выплыл край солнца, ярко-алый, похожий на перевернутую ухмылку какого-нибудь древнего бога войны. Туманы над прибрежными лугами стали лениво уползать в тихие и гладкие в это время воды Илдера. Над очистившимся от дыма западом погасли последние звезды, солнце продолжало свое триумфальное восхождение на небеса, и не было ему дела до того, что внизу, прямо под ним, по правому берегу широкой реки бредут растянувшиеся на многие мили остатки уничтоженной армии, а на одном из сотни неприметных возов сидит и думает о смерти человек, принявший на себя груз вины за произошедшее.
Когда совсем рассвело, Эвианн забылся в тягостной удушливой полудреме. Он ворочался на повозке, что-то неразборчиво шептал себе под нос, руки его дергались, словно он во сне пытался от кого-то защититься.
Спустя несколько часов Великий магистр Златоокого Льва проснулся от того, что его кто-то теребит за руку – пытавшийся его разбудить задел глубокую рану на локте. Эвианн дернулся, как от пощечины, и ударился этим же локтем о край повозки. Из раны тотчас пошла кровь. До конца не придя в себя, рыцарь сел и уставился на разбудившего его человека.
На него смотрел сверху вниз молодой воин в кольчуге, усиленной стальными пластинами. Знаки отличия на груди говорили о том, что это тысячник или, по крайней мере, сотник, исполняющий обязанности погибшего командира. Нет, все-таки сотник, слишком молод он для тысячника. К тому же где-то здесь должен быть и старик Граймл…
Воин шел за возом и ждал, когда Эвианн окончательно придет в себя, и, только когда в глазах рыцаря появился проблеск мысли, обратился к нему:
– Командующий Миттернейл? Меня зовут Бохун, Сэмюель Бохун. Я пришел, как только узнал, что вы очнулись… Тысячник Граймл скончался от ран, и я принял командование отступлением. Теперь вы должны принять командование. – Пока воин говорил, Эвианн отвернулся и уставился вниз, где массивные колеса телеги месили дорожную грязь. – Командующий… С вами все в порядке?
– Я в порядке. Но я не командующий. – Сотник смотрел на Эвианна удивленными глазами, а тот продолжал: – Какой из меня командир? Оглянись, посмотри вокруг. Где моя армия, солдат? Где?! – Рыцарь сорвался на крик. – Эта колонна труповозок, эта толпа увечных, стонущих и клянущих все калек? Это моя армия? Моя армия осталась лежать у стен Элагона, тысячи воинов, пронзенные черными стрелами и ржавыми мечами Прόклятых. А теперь посмотри на меня. Смотри, солдат! Я вел их на мечи врага, я обещал им победу… и я обманул их. Что я дал им взамен победы? Безвестность и смерть. – Сотник, открыв рот, слушал рыцаря, сходившего с ума от давящего чувства вины. – Смерть забрала всех… А что я? Я должен был лежать посреди центральной площади Элагона, истыканный стрелами и копьями, до последнего прикрывая отход доверившихся мне людей. Так, Бансрот подери, почему я здесь?!! Почему я еще жив?!! Скажи мне, почему?!!
Эвианн соскочил с телеги и побежал, крича что-то в небо, к крутому берегу Илдера. Растерявшийся воин попытался было преградить дорогу рыцарю, но тот оттолкнул его. Остановился Эвианн только на самом краю, где в тридцати шагах под ним вода омывала прибрежные камни. Над ней виднелись последние полосы утреннего тумана.
Эвианн стоял на самом краю обрыва и глядел в чистое небо. Его губы неслышно шевелились. Он спрашивал Хранна, почему, ну почему бог не дал ему честно погибнуть в бою? Почему ему было суждено командовать грозной армией, которой, он был уверен, убоится любой враг? Почему бог не закрыл ему веки и ему пришлось видеть своих ребят, падающих под ударами ржавых мечей и копий Прόклятых? Почему город, казавшийся неприступной грозной цитаделью, сгорел и отдался на растерзание некромантам? Почему…
– Хранн Милосердный, – неслышно шептал рыцарь, – ты велик и ничего не делаешь зря. Но почему такой жребий пал именно на меня? Не отвечаешь… Ты никогда не отвечаешь… Ничего, скоро мы с тобой побеседуем. Встречай меня, Хранн, я лечу.
